Загадочная история Учихи Обито

      — Здесь не занято?       Резкий и визгливый смех неподалеку, шорох шагов и выросший напротив силуэт вырвали меня из лап занимательной, но до ужаса тупой сцены в книге. Правда, на эмоции давила она прекрасно, так что я невольно увлекся перипетиями и непонятными до сих пор отношениями героев. Подняв голову, я зацепил взглядом смуглую руку, почти коснувшуюся парты, белую рубашку, а затем поглядел на пустое место справа и пожал плечами.       Мой новый сосед опустился рядом, грохнув рюкзаком о столешницу, и я автоматически натянул черную тканевую маску до переносицы. Сосед заерзал, вытащил тетрадку, тут же со шлепком опустил ее рядом и принялся активно шарить в недрах.       — Прости, — шепотом сказал он, наклонившись ко мне, и я уловил едва различимый запах хвои, — у тебя не будет ручки?       — Да, — ответил я ровно и, не глядя, продолжая пропускать строчки приторно-идиотского диалога, потянулся к рюкзаку и вытащил из потайного кармана еще одну ручку. И так же не глядя, протянул ее соседу.       — Спасибо. Я Ирука, кстати, — снова сказал он, и я кивнул.       — Какаши.       Хлопнула дверь, раздались шаги, и Данзо-сенсей, коротко бросив сухое приветствие, начал лекцию, а я наконец закрыл книгу и убрал ее в рюкзак. И мельком оглянул Ируку, который во всю следил за преподавателем и доской. Такая же смуглая, как и на руках, кожа, веснушки по щекам, перечеркнутые тонким шрамом, карие глаза с крапинками — мое личное в будущем проклятие — обрамленные длинными ресницами, затянутые в хвост темные волосы, чуть вьющиеся на концах, будто он только недавно вылез из бассейна или океана. Я бы не удивился, если бы шрам он себе поставил доской для серфинга. Красивый, уж слишком, такие обычно выбирают из себе подобных — ярких и активных. Тогда я, конечно же, еще ни о чем не догадывался, а крючок уже впился мне в небо. Оставалось только заглотить наживку.       Он приоткрыл рот, и кончик ручки тут же оказался между его губ, и я, с трудом совладав с волной дрожи, отвернулся и сжал кулаки.       Это ведь моя ручка! Хотя… я был бы не против оказаться…       В тот раз он так мне ее и не вернул.       Через неделю мы встретились снова. На этот раз Ирука выбрал темно-зеленую водолазку, а в ушах у него появились две золотые сережки. Я постучал пальцами по обложке такого же зеленого цвета и незаметно усмехнулся.       — Привет! — сказал он бодро и, уже не спрашивая, опустился рядом.       Со стуком же поставил на стол стакан кофе, и запах лизнул ноздри сразу.       Очень много корицы.       — Ты принес ручку? — спросил я, не отрываясь от кульминационной сцены предпоследней главы, которая должна была неожиданным образом разрешить взявшийся из ниоткуда конфликт. Ирука судорожно вдохнул, и я хмыкнул.       — Прости… — протянул он, виновато сводя брови домиком. — Я принесу! Она осталась на столе дома, скорее всего.       — И кофе, — сказал я, и он удивленно охнул. — Процент за аренду.       — А. — Усмехнувшись, Ирука положил тетрадь перед собой. — Идет.       Только вот через неделю он пришел лишь с одним стаканчиком кофе. Уже открытым и явно предназначавшимся не мне. Под моим выжидающим взглядом он вытащил из рюкзака ручку и опустился рядом, улыбаясь.       — Мы можем сходить за ним после пары, — предложил он и поправил распущенные волосы, ставшие еще темнее на фоне оранжевого пуловера.       Воздух наполнился запахом персика. Сладким и таким приятным.       И я согласился. Потому что он был красивым. Потому что рядом с ним трепетное волнение быстро сменилось спокойствием и он был первым, кто проявил интерес ко мне сам. Так легко и послушно я позволил его карим глазам утянуть меня вглубь. Вглубь паутины, которую он так искусно сплел для меня.       Когда мы сидели за столиком кофейни напротив учебного корпуса, Ирука, помешивая свой кофе тонкой деревянной палочкой, спросил:       — Ты носишь маску, потому что болеешь?       Я покачал головой и посильнее натянул маску, за которой прятался от мира и людей, мечтавших ужалить меня побольнее. Просто потому, что так мне было проще.       — Не носи ее слишком долго. Это не очень полезно для кожи. Да и… — Ирука хмыкнул и отвел взгляд, сделал крошечный глоток своего чересчур коричного капучино, отчего на губах осталась пенка, и улыбнулся. — Мне кажется, ты красивее без нее.       Она была моей защитой долгие годы, в болезни и здравии, но с тех пор, с того самого момента я перестал ее носить.       Просто потому, что он так сказал.       И потому что слизывать пенку с его губ в ней было бы проблематично.       А он после моего одного комментария решил, что персиковый парфюм мой любимый. Но это уже история.       Мы часто делаем странные вещи, потому что хотим радовать людей, которые нам нравятся. Ирука любил мое лицо. И меня. Когда-то я тоже его любил, и я был уверен, что это навсегда. В двадцать лет в принципе сложно думать слишком далеко наперед, вся жизнь кажется необъятной и в то же время такой простой. Просто жертвовать своими привычками, меняться ради другого, пока в какой-то момент все не обрывается. И вот уже звонки сбрасываются, сообщения игнорируются, былые воспоминания вызывают тошноту. А старые привычки возвращаются самым неожиданным образом.       Во вторник утром, спустя сутки борьбы на словах с покалывающим горлом, я наконец сдался. Выпросил у медсестры набор масок, пастилки для горла и капли для носа — эти ребята всегда ходят друг за другом. И с прищуром глядел на ставшее менее унылым лицо в зеркале. Нет худа без добра. К тому же прятать румянец становилось все труднее.       — В общем, сегодня план такой: ты… Ты чего это? — недоуменно спросил Обито, оказываясь напротив моего стола с подносом завтрака. Я лишь поправил край маски и принялся лениво размазывать рисовую кашу по тарелке. — Ты что, заболел?       — Видимо, любовь открывать на ночь окна мне аукнулась, — глухо отозвался я и съел на пробу маленький кусочек каши — на вкус она была не такой ужасной, как на вид. А может, вкусовые рецепторы начали сбоить. — И не стоило так носиться в воскресенье.       — А я говорил тебе одеться теплее, Бакаши! — возмутился Обито, так по-детски наивно, что я невольно прыснул. — Так, значит, сегодня ты выбываешь? А я так на тебя рассчитывал… — раздосадовано сказал он, так что впору стало эту маску сорвать. — Ладно, что-нибудь придумаем. Мне все же надо привести себя в форму к выходным, ведь Рин придет. — Обито снова до тошнотворного засиял при одном упоминании ее имени. Помешав ложкой заварившийся черный чай, я кивнул.       — Ты говорил.       Трижды.       — Да, но просто… — Он растрепал волосы на затылке и смущенно усмехнулся. — Я так давно ее не видел. Она ведь так обрадовалась, когда я позвонил, сказала…       — «О боже, Обито, это правда ты?» — повторил я с ним в унисон, и Обито рассмеялся.       Мне же было совершенно не до смеха.       В субботу я надеялся, что тоска по Тоби просто сыграла со мной злую шутку. Что, встретив Обито с утра, я пойму, что это лишь помутнение. Что вскоре я перестану воспринимать его как что-то значимое. Но каждый раз говоря с ним, глядя на него, находясь рядом, я начинал умирать. Постепенно, по капле, я исчезал, оставалась только розовая, сопливая масса, до щенячьего визга влюбленная в Учиху Обито. Совершенно безобразно, а главное — безответно.       Кажется, Тоби с его приколами был не так уж и плох. По крайней мере тискать и облизывать меня в любое время ему нравилось. Обито же его предпочтения не особо разделял. За четыре дня, с момента своего пробуждения, он произнес имя Рин уже сто пятьдесят три раза. Мое он произнес семь раз, и каждое из них я прокручивал в голове до дыр.       — А ты? — спросил Обито, тыча в меня испачканной в каше ложкой. — К тебе так никто и не пришел.       — Я никого не звал, — равнодушно сказал я, глядя в окно.       Все, кто был мне нужен, уже были в этой больнице.       — Даже того парня? Как там его, — Обито свел брови и почесал переносицу указательным пальцем, — Ируку?       — Я… — Запнувшись, я царапнул ложкой о край тарелки. — Не очень хочу его видеть.       — Жа-аль, — протянул Обито и подпер голову рукой. — А то могли бы устроить двойной свидание. — Он глупо хихикнул, и я опешил. — Шутка! Просто шутка! — воскликнул он, выбросив руки вперед.       Ножом проткнуть было бы не так больно.       И так все четыре дня. Я смотрел, как Обито постепенно осваивается и раскрывается, как, словно Солнце, озаряет все живое… но смотреть приходилось через стекло, тонированное, чтобы не обжечься, и непробиваемое, чтобы наверняка остаться в недосягаемости. И все четыре дня я пытался превратить стекло в кривое зеркало, ведь так легче было справляться с неизбежным.       Обито плохо рисует, шутит по-дурацки, вечно кричит и шумит, возмущается ярко, обижается как ребенок, хочет внимания, тупит на ровном месте. Но отвратить себя от него так и не удалось, а все минусы превращались в плюсы. Просто потому, что его энергия давала мне сил, и я, как чахлый цветок, тянулся к Солнцу, даже если оно могло спалить меня дотла.       Когда-то и Ирука был моим Солнцем, озарившим пучину моего забвения, но на нем появились темные пятна, а мир, им освещенный, вновь погрузился во мрак. Но, кажется, как и все живое, я не мог долго в нем оставаться, и теперь стремился к Обито. Любую возможность искал, чтобы оказаться рядом. Даже если они могли стоить мне здоровья и вновь отброшенных принципов.       Глупые вещи ради того, кто мне нравился. И я снова выбрал человека, которому эти жертвы были не нужны.       — О, гляди.       Обито нагнулся и кивнул в сторону соседнего стола, где Конан задумчиво жевала сэндвич. Солнце играло в ее голубых волосах и в карих глазах, делая их практически золотыми.       — Жаль, фотик не взял, — досадливо протянул Обито, вновь склоняясь над тарелкой.       Его постоянная беготня с фотоаппаратом — щелк, затвор взведен, щелк, вспышка, опять щелк. Вот Нагато собирает пазл с пестрым пейзажем гор. А вот Сасори сосредоточенно лепит на занятиях арт-терапией фигурку с желтыми волосами. Сакура читает у стойки медсестер историю болезни. Когда я спросил, зачем он это делает, Обито закрыл объектив и пожал плечами, глядя на фотоаппарат.       — Мне нравится ловить моменты из моей жизни, пока я в сознании. Какие-то красивые кадры. Если однажды я не смогу проснуться, то хотя бы это от меня останется. Да и вспомнить иногда приятно. Пока я внутри, многое забывается, — сказал он, коснувшись виска, и снова щелкнул затвором.       Меня он ни разу не снял. Я был только помощником режиссера, ищущим, как легавая, новые идеи для композиций.       Обычно я обеими руками был против. На фотографиях я часто получался неудачно, да и любил прятаться за объективом, чтобы лишний раз не засветиться на кривых кадрах с общих вечеринок или семейных праздников. Но с ним впервые в жизни мне хотелось оказаться на одном из снимков. Хотелось попасть на стену, чтобы он меня помнил. Даже если это будет один дурацкий кадр в больнице или во дворе, где я пытаюсь поймать мяч. Только для Обито это, видимо, было недостаточно красиво и живо.       Хотя бы один кадр, о большем я и не просил. Мне даже не нужен был целый отдельный альбом, как тот, что он собрал для Рин и бережно хранил годами. Я вообще не мог на многое рассчитывать, только смотреть на Солнце из-за стекла. И каждый день по чуть-чуть сгорать.       По крайней мере теперь маска скрывала половину моего отчаяния.       Мы расстались сразу после завтрака и не должны были увидеться до обеда — к сожалению, вместе мы посещали только групповую терапию и занятия в арт-классе, но по вторникам их не было. Я наконец остался предоставлен сам себе, своим мыслям и разговором с терапевтом из другого отделения — он быстро выписал мне лекарства, если вдруг станет хуже. Съел две пастилки от горла, почти прошел игру, выдержал полчаса массажа, но каждую секунду в голове крутилось одно — скорее бы вернулся Обито.       Не ко мне, как Тоби он в мою палату не шастал. Мне приходилось ловить его возле кулера, телефона, во дворе или в комнате отдыха, где он искал компанию поинтереснее. Мне он тоже был рад всегда. Но всегда недостаточно.       Кажется, неделя с Тоби меня совсем разбаловала. Теперь каждый раз приходилось закатывать губу обратно. А я уже успел забыть, каково это — когда чувства не взаимны.       Безрадостно я шел в столовую, боясь Обито там не найти, и почти сразу меня окружило море уже знакомых, но безразличных мне лиц. Взял тарелку с картофельными оладьями и апельсиновый сок, еле устроился в углу. И почти донес вилку до рта, когда услышал очередной щелчок затвора.       — Не, не то, — критично отозвался Обито и отложил фотоаппарат в сторону. Я удивленно поглядел на него, все еще держа вилку у рта. — Ищу новые кадры, не обращай внимания, — отмахнулся он с улыбкой.       Но я обратил и не забуду. Наверное, в его глазах я не так уж и безнадежен.       — Не думал, что тебе нужны фотографии со мной. — Я хмыкнул и спрятал жующий рот за маской.       — Конечно, нужны! — возмутился Обито. — Мы же друзья.       Что ж, это уже было неплохим началом. Хотя бы так.       — Кстати, бабушка пообещала принести тебе что-нибудь, — сказал он как бы между прочим, вонзая вилку в маленькую фрикадельку. — Ну, раз к тебе никто не приходит, — добавил он, заметив мой удивленный взгляд.       — Это вовсе не обязательно, я справлюсь, правда, — отозвался я глухо, утыкаясь взглядом в тарелку, пока улыбка грозила треснуть лицо по швам. — Я, может, и один, но я не одинок.       — Да ладно, не отказывайся, она вкусно готовит, не то что здесь. — И Обито демонстративно отодвинул свою тарелку, кривясь. — А какой шикарный у нее получается омурайсу… — задумчиво протянул он и досадливо вздохнул. — Надо подбодрить тебя, а то ты совсем зачах что-то, — быстро вернул он свой привычный настрой и несильно хлопнул меня по руке. — Плюс, — он сломал по полам булочку и макнул ее в соус для фрикаделек, — она меня ставила всегда на ноги в два счета и тебя тоже поставит, вот увидишь.       — Хорошо, только без фанатизма. Я правда не так плох, как ты думаешь. Я всегда такой, — ответил я, изо всех сил напуская невозмутимый вид, но от Обито будто невозможно было спрятаться. Да и я не очень пытался, ведь какой цветок будет противиться теплу Солнца, когда оно само светит на него?       Его было слишком просто любить, и я уже переставал сопротивляться.       Я старался сосредоточиться на нашем разговоре, когда заходил в кабинет Сенджу, чтобы не выглядеть совершенно потерянным. Она, как и всегда, ждала меня с блокнотом и стаканом воды, и я опустился в привычное уже кресло. Окинув меня оценивающим взглядом, она указала на маску кончиком ручки.       — Если ты плохо себя чувствуешь, мы можем отменить встречу.       — Нет, все хорошо, — сказал я, поерзав. — Просто перестраховка. Не хочу никого заразить.       — Это похвально. — Она быстро что-то записала. — А в остальном как дела?       Я неопределенно повел плечом. Отражение каждое утро становилось все мрачнее, и пускай на антидепрессантах мои чувства стали краше, на пользу мне это не пошло. С депрессией я был пуст, но ощущал себя цельным. Теперь, окунувшись в розовые безответные чувства, я был разбит сильнее, чем раньше. С Тоби такого бы никогда не произошло.       — Что-то случилось? — Сенджу сощурилась и слегка наклонилась вперед. — Если это что-то серьезное, мы должны попытаться научить тебя предотвращать такие состояния, чтобы не стало хуже.       — Да нет, это не серьезно, просто… — Я вздохнул и выпрямился, ухватившись руками за подлокотники. — Произошло то, чего я не ожидал, и мне нужно время, чтобы с этим справиться.       — Получается?       — Нет, — просто ответил я. — Но, думаю, когда я выпишусь, станет проще.       — Какаши. — Сенджу сняла очки с носа и сложила их. — Я не твой личный терапевт, но здесь ты можешь делиться со мной любыми проблемами. По крайней мере часть из них мы решить сможем.       — Я знаю, но мне… сложно. Я и личному терапевту не все мог рассказать, а здесь кажется, что… — Я покосился на дверь и выдохнул. — Что слова могут улететь дальше этих стен. А мне бы не хотелось, чтобы кто-то об этом узнал.       — Я никому не расскажу. Но если ты считаешь, что молчание поможет справиться с твоей депрессией…       Ее прием сработал, и я не выдержал.       — Ладно. Тогда, может, вы знаете лекарство от несчастной любви? — бросил я с вызовом, и брови Сенджу поползли на лоб. А затем она усмехнулась.       — Нет, прости. Я не знаю. — Она поправила светлую прядь за ухо, продолжая улыбаться. — Но то, что ты начинаешь испытывать такие чувства, уже говорит о прогрессе.       — Что-то не похоже. — Я качнул головой, цепляясь за подлокотники крепче. — Я думал, что с возрастом это перестанет приносить столько неудобств.       — А для тебя любовь — это неудобство?       — Когда это не взаимно — да. Слишком много мыслей уходит не в то русло. И я думал, что чем старше я буду, тем больше эмоции начнут притупляться. А сейчас даже как будто хуже стало. Как будто что-то душит прямо изнутри, а я даже… — я растерянно обвел кабинет глазами, — не могу это отпустить. Пытался, но не получается. Хотя я думал, что научился с ними справляться.       — Если бы наши чувства всегда были нам подвластны, мы бы не были людьми, — сказала Сенджу, и я фыркнул.       — Говорите, как мой отец.       Я буркнул ответ, не задумываясь, и тут же горький комок запершил в горле. После его смерти прошло достаточно времени, чтобы я перестал строить из этого трагедию. Но, кажется, к вскрывшимся чувствам пришли и другие, которые я прятал глубоко внутри все эти месяцы. Уж кто-кто, а он сейчас бы точно нашел правильные слова, даже пускай поначалу я бы отказывался с ним соглашаться.       — И ты часто обсуждал с ним свои отношения? — Сенджу снова что-то записала.       — Иногда. Мы с ним не очень сходились в вопросах чувств. Он был очень романтичным, а я… мне в основном было все равно, — ответил я, ковыряя пальцем край обивки кресла. — И он был очень рад, когда я начал встречаться с Ирукой. Думал, наверное, что я закончу холостяком.       — Для родителей это нормально — желать своим детям счастья, — мягко сказала Сенджу. — И, судя по тому, как ты отзывался о нем раньше, он тебя очень любил.       — Да. Давайте поговорим о чем-нибудь еще, — произнес я на одном дыхании, когда глаза защипало.       На удивление, Сенджу быстро согласилась и кивнула.       — Хорошо. Ты сказал, что раньше учился справляться с неразделенными чувствами. Как? — И она занесла ручку над блокнотом.       — Я анализировал. Пытался убедить себя, что мне это не нужно. Искал минусы. И избегал человека. Но сейчас это несколько проблематично, — говорил я, разглядывая свои колени.       — Потому что вы заперты в одном пространстве? — хмыкнула Сенджу, и я испуганно уставился на нее. — И почему ты уверен, что это не взаимно?       — Я знаю. Потому что он любит другого человека, — тихо отозвался я, касаясь губами маски.       На несколько секунд повисла тишина, только Сенджу легко стукала ручкой по блокноту. За эти секунды я успел вернуться в прошлое, сказать, что все прекрасно, что я иду на поправку, а еще лучше — зашить себе рот. Каждый раз, раскрывая душу, я чувствовал себя совершенно безоружным, и от любой реакции ждал выстрела в лоб. К моему удивлению Сенджу, видимо, после ситуации с Тоби стала вдруг добрее. А может, я просто привык немного ее демонизировать.       — А ему ты о своих чувствах не говорил? — уточнила она, и я активно замотал головой.       — Нет. Я не хочу, чтобы он знал. Вообще ни о чем. Я не знаю, как он отреагирует, и не хочу портить то, что сейчас между нами. Лучше пусть он не знает ничего. А вы что, — я с недоверием уставился на нее, — считаете, что лучше сказать?       — Нет, ты должен сам решить, что для тебя лучше. И если ты считаешь, что молчание сбережет твои нервы, то… здесь я не могу тебе препятствовать. Могу только сказать, что не очень удивлена. Хотя и не ожидала, что это произойдет так быстро.       — Что? — Я ошарашенно выдохнул. — Как это вообще могло быть ожидаемо?       — Ты долгое время находился в подавленном состоянии, в одиночестве, а теперь благодаря лекарствам и терапии начинаешь приводить нервную систему в норму, — принялась объяснять Сенджу. — И рядом появляются люди, которые вызывают интерес своим поведением. И, если я правильный вывод сделала об Ируке, у тебя есть определенный типаж, за который ты цепляешься.       Откинувшись в кресле, я принялся прокручивать в голове самые яркие и первые моменты знакомства. Его веселый и легкий характер, правильный момент, он даже одежду подбирал под обложку книги, чтобы я зацепился. Он тоже был заботливым и добрым. Милым и игривым. Только, в отличие от Обито, он сам в меня влюбился. Первым.       — Значит, мне нравится Обито, потому что пытаюсь снова найти еще одного Ируку? — Я нервно усмехнулся. — К тому же Обито я не интересен, а вот Ирука сам спланировал наше знакомство, потому что я ему нравился. Да и… — Заерзав, я выпрямился. — Мне казалось, глупо реагировать на кого-то, кто не разделяет мои чувства. Мне же не пятнадцать.       Сенджу подперла пальцами подбородок и улыбнулась.       — Глупо или нет, но наша психика ищет именно то, что нам сейчас нужно. Ты влюбился в Обито не только потому, что он яркий и добрый. А потому, что он недоступный. И, в отличие от Ируки, не станет тебя преследовать.       Я окинул кабинет невидящим взглядом, а возражение застыло на губах невысказанным. Видимо, это имело смысл, ведь мне нравилось, что Обито не доставал меня целыми сутками. И что я мог сам распоряжаться, когда и как мы видимся. Когда я этого хотел. Правда, в целом перспективы были не самыми радостными.       — И что делать? — спросил я, ожидая очередную лекцию о принятии чувств.       — Явно не держать в себе. Твоя подавленность приведет к еще худшим последствиям. — Сенджу снова постучала ручкой по блокноту. — Я бы предложила хотя бы вести дневник. Не обязательно его перечитывать, но выплескивать чувства иногда полезно. Если не хочешь делиться со мной, расскажи в тексте себе.       — Я с дневниками не в очень хороших отношениях. Долго выговариваться им не получается. — Я поправил маску и поглядел в завешенное тюлем окно. — Да и каждый день хуже предыдущего. И я не знаю, что буду делать, когда Рин придет. А плакаться, даже тетрадке, такое себе удовольствие.       — Ты можешь ограничить общение с Обито. Переключиться на что-то другое. Но пока вы в одном отделении, это будет сложно. В этом случае я могу посоветовать тебе только ждать, когда станет легче.       — А если не станет? — спросил я, глядя на покачивающиеся за окном листья бука.       — Когда-нибудь станет обязательно, — заключила Сенджу и проследила за моим взглядом. — Ты ведь больше не вспоминаешь тех, кто сделал тебе больно раньше?       — Нет, — сказал я растерянно и удивленно хмыкнул. Я даже лиц их не помнил. — Но почему тогда я не влюбился в Тоби? — вдруг выпалил я, и Сенджу нахмурилась. — Он ведь тоже яркий и веселый. В каком-то смысле.       — Здесь я могу только предположить. Но ответ тебе придется искать самому.       Я и так его знал. Теперь. Тоби, как и Ирука, не давал мне прохода, и наверное, будь он мягче, у него был бы шанс. Но Тоби оставался собой, громким и беспринципным, прущим, как танк, и поэтому проиграл. Жизнь полна дурацких несправедливостей, а меня они окружили со всех сторон.       Решив дать мне передышку, Сенджу отпустила меня раньше положенного, сославшись на мою простуду, и я был ей благодарен. Будто разглядев мою тоску, она позволила мне прожить ее в одиночестве. А может, после исчезновения Тоби я попал в параллельную вселенную, где все вдруг добры ко мне. Или я наконец-то окончательно сошел с ума.       Запершись в комнате, я достал приставку и задумчиво поглядел на пустую кровать напротив. Мысленно представил всех троих, пока человечек на экране нетерпеливо подпрыгивал, ожидая очередного приключения. Ирука, Тоби и Обито. Удушающая забота, животная страсть и… я запнулся, воображая улыбающееся широкой детской улыбкой лицо, и сам невольно улыбнулся ему в ответ. Он и правда был похож на теплое весеннее солнце. Мое солнце. По крайней мере в моей голове.       Нет.       Качнув головой, я с воодушевлением нажал на «старт», и из динамиков полилась восьмибитная музыка.       Если бы он тоже любил меня и не давал прохода, я бы все равно его выбрал. Надо было родиться круглым идиотом, чтобы думать иначе.       Когда в дверь раздался стук, я мигом подскочил к ней, бросив уровень на полдороге, будто ожидая чуда в красной худи перед носом с очередным дурацким предложением. Однако это была низенькая и вредная медсестра, которая недовольно уставилась мне в грудь, пока я чуть не впечатался ею в ее нос.       — Хатаке, к тебе посетитель, — сказала она и развернулась.       — Что? — Я удивленно свел брови. — Но я никого не жду.       — Он у стойки, — произнесла она недовольно и ушла в сторону комнаты отдыха.       Он? О, нет.       Как большая черника в темно-сиреневом свитшоте и черных джинсах он крутился у входа в отделение под подозрительным взглядом санитара. В руках сжимал свой необъятный рюкзак и нервно стучал по лямкам большими пальцами. И тут же широко и натянуто улыбнулся, увидев меня в коридоре.       — Привет! — Ирука мигом сократил расстояние между нами, и я остановился возле кулера. — Ты как? Ты что, заболел? — заметил он маску и ужаснулся. — А я тут как раз…       — Ты зачем пришел? — прервал я его, сменяя милость на гнев. — Я же сказал, что сам напишу.       — Да, но ты не отвечал мне, и я решил, что что-то случилось, — затараторил он, а я потер пальцами зажмуренные веки.       — Ничего не случилось. Обо мне тут есть, кому заботится, я в больнице, а не на каком-то курорте, — произнес я устало.       Еще две недели назад я готов был его размазать, но чувство вины не давало прорваться лавине ярости. Сейчас же, глядя в его растерянное лицо, я не чувствовал ничего. Совсем ничего. Ни злости, ни обиды, ни вины. Быть может, лишь каплю сочувствия. Как же удивительно складываются события в нашей жизни. Я бы и подумать не мог тогда, три года назад, сидя в кофейне, что это закончится такой болью. Для него закончится. Нужно было не соглашаться на кофе и не просить назад свою ручку. Ведь теперь я должен был освободить его от бремени и вытащить из бесконечной канители страданий нас обоих.       — Слушай, Ирука…       — Я за тебя переживаю. Я знаю, что тебя, наверно, достало это слышать, но я правда тебя люблю. И я просто хочу знать, что ты в порядке. Только и всего. И когда ты днями молчишь, я… места себе не нахожу, особенно после того, что произошло, — говорил он, водя язычком молнии из стороны в сторону. — А теперь даже… — Он потянулся рукой к моему лицу, и я дернулся, едва не сбивая бутылку с кулера. — Помнишь, что я тебе говорил про маски, да? — Он поднял глаза, искрящиеся надеждой, и криво болезненно улыбнулся, но встретил в моих лишь жалость. Жалость и отвращение.       — Тебе нужно прекращать. — Я скрестил руки на груди. — Потому что я… — просто скажи это, — тебя не люблю. И не полюблю уже. Пожалуйста, Ирука. — Вся речь посыпалась, стоило ему снова начать сводить брови домиком и прерывисто дышать. — Просто иди домой. Со мной все нормально. А ты живи дальше. Своей жизнью. Займись чем-нибудь, найди другого парня, который не станет твоей проблемой. Я очень благодарен тебе за все, что ты сделал, но сейчас это уже…       — Йо, Какаши!       Восемь.       Я обернулся, словно на зов хозяина, а фантомные уши навострились и хвост заходил ходуном. Обито на скорости вырулил с лестницы и едва не врезался в меня и напрягшегося и переставшего мигом хныкать Ируку.       — Я тут подумал, что… оу. Привет. — Обито заинтересованно поглядел на него, и Ирука, хмурясь, сделал крошечный шаг назад. — Я Обито!       И протянул руку, а Ирука с недоверием посмотрел на меня.       — Его же по-другому звали, — сказал он глухо.       — А, ты уже встретил Тоби? — со смехом уточнил Обито и повис на моем плече, а я от волнения практически перестал дышать, но запах фрезии и так наполнял забитые ноздри. — Нет, я не он. Долгая история, но мы, вроде как, с ним живем в моей голове. По очереди. — Он хохотнул. — Но если он сделал что-то не то, извини. Так, а ты…       — Ирука, — сухо отозвался он, и Обито распахнул глаза.       — А, то есть?.. — Он перевел взгляд на меня и снова на Ируку, а затем прыснул. — Ладно. Не мешаю. — Глупо хихикая, Обито отстранился, и послышался очередной хруст обертки. — А, точно. Я нашел выход из ситуации, так что сегодня жду тебя во дворе. То есть на поле. Поэтому не опаздывай, иначе без тебя игра не состоится.       И он снова ускакал, все еще по-детски посмеиваясь, пока я смотрел ему вслед, продолжая улыбаться. И, видимо, это стало последней, но так нужной мне каплей.       — А он… интересный, — сказал Ирука натянуто, глядя на меня, и, кажется, я снова услышал громкий звук разбивающегося сердца. Хотя и удивительно, как там могло еще что-то остаться. — Вы с ним друзья?       — Да, вроде того. — Я кивнул, решая плыть по течению. — С ним весело.       — Я заметил. — Губы Ируки дрогнули, и он принялся активно шарить в рюкзаке. — Вот.       На мои руки выпали новые пачки чипсов и кексы с фруктами, футболки и носки, еще одна рубашка, и я едва не выронил их на пол, пытаясь справиться со скоростью, с которой Ирука выуживал их из недр рюкзака.       — Увидимся. Наверное, — бросил он коротко и быстро зашагал прочь, но возле двери остановился. — Это с ним ты был, когда я звонил, да?       Удивленно я уставился на него и уже почти произнес такую запутанную правду, но в последний момент передумал. И сказал:       — Да.       Последний осколок упал на землю и разлетелся мелкой крошкой. Ни слова не говоря, Ирука вышел за дверь.       Наверное, нам просто не суждено было быть вместе на веки вечные, как я думал, когда разглядывал его испачканные пенкой губы. Ирука тоже этого не знал, когда попросился сесть вместе. То, что казалось простым и надежным, оборвалось ударом на скорости о бетонную стену непонимания. И будь я умнее, я бы не стал доводить и его. Будь я лучшим человеком, все бы так не закончилось. Но я таким не был. И под грудой вещей и моих сожалений я ушел к себе.       Возможно, когда-нибудь он оправится, и ему станет легче. Я же свой выбор уже сделал.       Когда я вышел на залитый солнцем двор, Обито подбежал ко мне, держа в руках спортивную куртку сине-оранжевого цвета. Накинув мне ее на плечи, он показал мне большой палец.       — Отлично, теперь точно не заболеешь, — сказал он, гордый за свою гениальность, и потянул меня к собравшимся пациентам других отделений, которые не смогли противостоять его заразительности, и паре затесавшихся санитаров. — Смотри, тебе нужно просто следить за ходом игры и вести счет. Ну и если кто-то напортачит, можешь на него прикрикнуть.       — Я с этим не очень хорошо, но я попробую, — ответил я, стягивая края куртки пальцами.       У меня в шкафу осталась желтая толстовка, да и несколько рубашек, с которыми мне было бы теплее, но я решил промолчать. Украдкой, я принюхался к воротнику куртки и прикрыл глаза. С ее теплом ни одна моя одежда не сравнится.              Играли из рук вон плохо, я судил еще хуже. Но пока Обито счастливо перекидывал тарелку, а я мог наблюдать за каждым его действием, меня все устраивало. Чуть позже, когда команды начали разбредаться от усталости, а Обито гордо принял свою победу от меня, я, сидя на уже привычной скамейке, сунул руки в карманы куртки. Пальцы тут же наткнулись на несколько замотанных в обертку шариков, и я с удивлением вытащил горсть зеленых леденцов, которыми меня снабжал Обито. Ну не мог же он?.. Я стянул маску на подбородок и боязливо спрятал одну из конфет за щеку, словно предназначались они все-таки не мне. Яблочный вкус быстро наполнил рот, и я зажмурился на солнце. Снял маску окончательно и вдохнул запах цветущих рядом розочек. И в самый решительный момент меня пригвоздил к месту щелчок фотоаппарата.       — Вот это отлично, — сказал Обито, отводя его от лица. — Я все пытался для тебя ракурс найти, а тут идеально совпало. Да и хотел тебя без маски снять. Тебе без нее лучше, ты знаешь? — спросил он, сосредоточенно настраивая количество кадров.       — Ага, — тихо сказал я и осторожно шмыгнул носом.       Возможно, в чем-то Ирука был прав. Маска сразу же по возвращении в палату улетела в мусорку, а новые так и остались не тронутыми в ящике тумбочки.       Кажется, от этой привычки придется избавиться окончательно — все выступало против нее. Да и мое Солнце грело достаточно сильно, чтобы быстрее выздороветь.