Загадочная история Учихи Обито

      У всех людей свои способы бороться с горем. Я закрывался в собственной раковине, сводя социализацию к минимуму. Конан и Нагато прицеплялись друг к другу, словно двухголовые сиамские близнецы — и казалось, никто не видел их раздельно с тех пор, как им сообщили новость о гибели их общего друга. Хидан закатил часовую истерику своему спонсору, когда тот сказал, что вытащить его не получится. Дейдара нашел себе мальчика для битья — Зецу, через пару часов после того, как Сасори выписали из больницы. Все мы пытались прятать боль, как умели. И Обито не был исключением.       Воскресенье он провел в самокопании, жалости к себе и внезапном открытии, которое едва не сломало нашу дружбу. Я готовился к тому, что наутро в понедельник его мнение изменится, но он встретил меня у поста медсестер все с той же улыбкой, что неподготовленному взгляду сложно было заподозрить его в неискренности. После завтрака первым делом он подскочил к телефону, которым никогда не пользовался так рано. Нажав девять цифр, он приложил трубку к уху и расслабленно уставился в стену.       Я устроился возле кулера, ожидая его для совместного похода на групповую терапию. Через минуту Обито повесил трубку, слегка разочарованный, и со вздохом подошел ко мне.       — Не ответила. Потом позвоню еще, — сказал он без тени улыбки, и не нужно было уточнять, что за она.       Это уже попахивало не лучшей идеей.       — Не рановато? — спросил я неуверенно, когда мы уселись рядом в нашем круге, и Обито только фыркнул.       — Она обычно уже просыпается к этому времени. Я просто хочу поболтать с ней, только и всего. Мы же друзья, к тому же она сказала, что ничего не изменится.       О, это не попахивало, это воняло отвратительной идеей. Уж кому, как не мне, знать, что это за «друзья», которыми вечно предлагали остаться. Я побывал по обе стороны этих лицемерных баррикад.       Попытка дозвониться повторилась перед обедом, сразу после, как только мы вернулись с ужина. Обито подлетал к телефону, хватал трубку и нажимал одни и те же девять цифр. Семь, ноль, четыре, четыре, пять, два, один, семь, один. Стоял, наматывая телефонный провод на палец, беззвучно бормотал, переминаясь с ноги на ногу. И повторял снова. Его улыбка становилось все более фальшивой, а я, наверное, никогда не пил воду так много и медленно.       Очередной звонок перед киновечером тоже остался без ответа, так что весь фильм он смотрел молча. Я же слышал только его недовольное сопение и нецензурные мысли, которые бесконтрольно скакали в его голове. Спать он ушел, не прощаясь.       Во вторник сценарий запустился по новой, и я уже даже не пытался прятаться, стараясь выпить два литра воды за полчаса, а просто стоял рядом, подперев стену плечом. Обито, не замечая меня, настойчиво жал на кнопки, дергал телефонный провод и раздраженно постукивал по краю телефона, слушая гудки. Я потягивал уже второй стакан под подозрительные взгляд медсестры, когда наконец раздался звон трубки о рычаг.       Больше он не улыбался. Видимо, его способ борьбы с болью работал против него.       — Тебе не кажется, — сказал я, догоняя его по пути в его палату, — что ее молчание говорит само за себя?       — А ты всегда такой прямолинейный, да? — огрызнулся он, резко обернувшись, и я отпрянул. Мягкие черты ожесточились, и я замер, внимательно следя за каждым его действием, как снайпер. — Я просто не понимаю. Она всегда была тем, за кого я держался, всегда рядом, что бы ни случилось. А теперь она меня игнорирует. Она сказала, что мы останемся друзьями, а что же теперь получается?       Он толкнул дверь и вошел в палату, встал напротив стены и с обидой поглядел на фотографию Рин, оказавшуюся теперь на уровне его лица.       — Я просто предположил, что быть может, — я подошел к нему, но остановился в полуметре. Старался смотреть на его профиль, а не на стену, — ей тоже нужно время.       — Ну да, как же. Время на ее нового парня, — недовольно проворчал Обито и рухнул на свою кровать.       Я опустился рядом на самый край. Эта неделя обещала стать непростой не только для него, но и меня. Выдержать скаты, как на американских горках, его настроения под силу не каждому. И все же пускай Тоби и сохранял противный, но ровный фон, я бы не променял его на петли Обито. Не в этой жизни. И мне нужно было постараться вернуть ему привычку улыбаться хотя бы к понедельнику.       — Просто постарайся не думать об этом какое-то время, — предложил я, и Обито смерил меня полным скепсиса взглядом. Да, даже по моим меркам это звучало для него слишком фантастично. — Мне помогало.       — Но я не ты, — протянул он жалобно и откинулся на стену, задевая макушкой края снимков. — Я просто… хочу услышать ее голос, понимаешь? Может, я неправильно ее понял или… И надеюсь, что ей все еще не все равно.       — Ей не все равно. Но дай ей время. И себе остыть. — Кажется, сессии с терапевтом не прошли для меня даром: если я и не стал гуру психологии, то подбирать слова научился точно. — Может быть, она сама понимает, что облажалась, а признаться боится.       — Считаешь? — Обито криво ухмыльнулся. — Нет, слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Его губы снова выпрямились, а уголки — слегка опустились.       Я нервно заерзал, как только он начал отходить от намеченного мной курса, и распрямил спину — нужно было выбрасывать главный козырь.       — Если ты продолжишь психовать, Тоби сможет воспользоваться ситуацией, — напомнил я, цепляясь за последнюю соломинку. Обито недоверчиво покосился на меня, спрятал руки в карман худи и насупился. — И если это произойдет, то неизвестно, когда ты сможешь с ней поговорить на самом деле.       Обито распахнул рот, но почти сразу захлопнул и возмущенно засопел. Ему потребовалось пять секунд, чтобы наконец сдаться. Конечно, он не улыбался, но его слова вызвали легкое облегчение.       — Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Ты прав, наверное. Но я просто надеялся, что ее голос!.. — Обито подскочил, и я покачал головой. — Я бы не расклеился от одного разговора. Черт. — Он снова насупился и скрестил руки на груди. — Хорошо, никаких звонков. Бабушка не в счет!       — Это в твоих же интересах, Обито.       Я знал, что он сорвется, и это давало мне больших поводов для слежки и осуждающего молчания, но надежда, что он все же сумеет сдержать себя в руках, теплилась внутри. Совсем чуть-чуть.       До вечера вторника он держался, да и среда прошла без эксцессов. Хотя то и дело он косился в сторону телефона, проходя мимо, но я каждый раз вовремя прокашливался, чтобы напомнить ему об уговоре. И Обито держался. Приходилось, правда, отвлекать и развлекать его всеми возможными способами — моя приставка почти не слезала с зарядки, пока я пытался научить его проходить уровни средней сложности, мы изучили все игры в комнате отдыха, книги с его полки я и так знал наизусть, а скамейка рядом с розочками уже давно осталась в прошлом. Выписка все приближалась, и я надеялся, что сумею удержать тот же ритм до понедельника.       А в четверг утром Обито снова завис на телефоне.       — Ну давай же, давай, пожалуйста, — раздраженно скулил он, не замечая моего приближения.       Я остановился возле стены и хмуро уставился на него. Ждал, считая стуки его пальца по краю телефона. А после резко нажал на сброс в тот момент, когда из трубки раздалось тихое «Да?».       — Зачем ты это сделал?! Она же ответила! — завопил Обито, отчаянно глядя на замолчавшую трубку, а после яростно — уже на меня.       — Ты сам сказал, — равнодушно отозвался я. — И мне казалось, мы договорились. Тебе же лучше.       — Чем лучше?! — Обито принялся снова нажимать на цифры — семь, ноль, семь — сброс, семь, ноль, один — снова сброс — пальцы путались от злости. — Да, я знаю, что говорил, но она правда нужна мне!       — Ты как наркоман в ломке, — бросил я холодно, когда он повесил трубку.       — А у тебя от ревности крыша поехала, — выпалил он, и в ушах загудело.       Удар засчитан.       — Нет, погоди…       Я зашагал к лестнице в столовую, пока голос Обито пытался догнать меня из коридора. Старался не вслушиваться и не обращать внимания, но уголком глаза я все равно видел его красную худи неподалеку. Сели мы за разные столы.       Ревную? Я? Тяжело было признаваться, но что правда, то правда. После вскрывшегося признания я словно забыл о настоящем положении вещей. Мы просто друзья, а его отношения с Рин — только его дело. Мне нельзя вмешиваться, нельзя решать. И помощь моя ему не нужна. Только вот… кажется, он и сам не понимал, насколько пагубными были его действия. А я был уверен, что только я могу пользоваться головой по назначению в нашем тандеме. Как всегда мое самомнение портило любые зачатки отношений.       Накалывая на вилку кусочки печеного батата, я следил, как Обито, сменивший гнев на азарт, что-то рассказывает Зецу. Он сразу заработал себе не самую приятную репутацию в нашем отделении не без подачи Дейдары — поселившись в соседней палате, он, по всем заветам Тоби, принялся курить прямо в окно, чем бесил своего соседа. Страшно было представить, какой союз они образовали бы, если бы Тоби удалось вернуться. И хотя я верил, что волноваться не о чем и Обито просто пытается выплеснуть эмоции на первого встречного, пока Зецу слушал, кивал и едва заметно отвечал, шум в ушах становился сильнее.       Я и правда ревновал. Очень сильно.       Мы пересеклись с Обито взглядами — всего на секунду, — и я отвернулся, снова уткнувшись в тарелку.       Я ведь сделал это, чтобы защитить его, больше ни для чего. Сделал, потому что Обито так будет лучше. Я пытался помочь, только для того, чтобы… К шуму добавился подозрительный звон.       Только ли для этого?       Обито все еще сидел в столовой, а его голос становился бодрее и веселее, когда я наконец нашел в себе силы уйти. Мне предстояла последняя встреча с Сенджу, но даже спустя месяц я не мог избавиться от всех тараканов в моей голове и просто сказать ей спасибо за помощь, у меня все в порядке.       — Привет. — Она встретила меня с короткой улыбкой, но я смог только кивнуть. — Как ты сегодня?       — Ну…       Еще накануне я был уверен, что скажу твердое, уверенное «хорошо», впервые в жизни не «нормально», которое стало базовым ответом на этот вопрос. Теперь я только неопределенно повел плечом, как и всегда. Сенджу нахмурилась.       — Рассказывай, — настойчиво произнесла она, выпрямляя спину, и открыла блокнот.       — Мы немного повздорили с Обито, — отозвался я нехотя. Устроившись в кресле, я подался вперед и сжал ладони коленями. — Я просто… не уверен, что он понимает, насколько плохим решением может стать то, что он хочет связать с Рин.       — Каким бы оно ни было, это будет его решение, — заметила Сенджу мягко.       — Да, я знаю. Но мне тяжело принять это, потому что… — Я запнулся — правильные слова потерялись по дороге.       — Почему?       Ответ вертелся на языке, но я так не хотел, боялся признать. Не потому, что это было неправильно. А потому, что это звучало…       «Я просто хочу знать, что ты в порядке».       Звучало, как Ирука.       — Если он не прекратит, он снова может… исчезнуть. Вернется Тоби, и тогда все лечение пойдет насмарку, — заговорил я наконец, очень издалека. — И я думал, что он понял это, но сегодня все продолжилось, и… ну, мы немного вышли из себя.       — И ты пытаешься контролировать его? — уточнила Сенджу и что-то быстро записала. — Я видела, что ты всегда был рядом с ним в эти дни. Ты же понимаешь, что чем больше ты давишь на него, тем сильнее он может сопротивляться?       — Я не давлю, это было его решение. И я не хочу, чтобы ему стало хуже.       — Ты ведь не можешь знать, что сделает ему хуже, — сказала Сенджу и снова посмотрела на меня. — Или ты боишься, что их разговор с Рин поможет им сойтись?       — Нет, но это… — Я заерзал и уставился на свои колени. Что ж, хороший вопрос. — Я просто думал, что это еще больше его ранит. Но если они сойдутся, то, наверное… это здорово?       — Если тебе что-то не нравится, ты можешь это не скрывать. По крайней мере здесь это ни к чему.       Я даже себе не мог признаться, а она надеялась, что я вывалю всю подноготную за одну секунду. Тяжело было справляться и находить баланс между тем, что было правильно, и тем, чего я на самом деле желал.       — Наверное, я думал, что после того, как он узнает о моих чувствах, его отношение изменится, но это ведь… невозможно, — произнес я, и мой голос стал тише.       — Верно. И это хорошо, что ты это понимаешь, но в то же время, — она постучала ручкой по блокноту, — важно уметь признаваться и себе в том, что может тебе не нравится.       — Я… хочу, чтобы он был счастлив. — Замолкнув, я поднял на нее глаза.       Сенджу спокойно глядела на меня в упор.       — С тобой или в целом?       — В целом и… со мной, — с трудом выдавил я.       Словно шлюз в груди открылся, и я откинулся в кресле, слабо выдыхая, но запоздало стыд от эгоизма прожег затылок. Я пытался держать это в себе, но, видимо, я все же был таким же придурком, как и все люди вокруг.       — Я хочу, чтобы ты понимал, что даже если все сложится хорошо, ты не сможешь контролировать его всегда. И пока он не вылечится, всегда есть риск, что что-то пойдет не так. — Сенджу закинула ногу на ногу. — Конечно, я обсужу с ним его проблемы, но оберегать его вечно невозможно. Ты тем более не справишься.       — Я знаю, но хотя бы сейчас. Пока мы рядом, мне кажется, что я могу вразумить его, — настаивал я, но даже сам слабо верил своим словам. — Только ему, похоже, это не нужно. Он думает, что я делаю все это из ревности.       — Это он так сказал? — уточнила она, приспустив очки с переносицы.       — Да. Когда я отключил звонок. — Я отвернул голову в бок и принялся водить пальцем по кожаному подлокотнику кресла.       — Что ж, тогда это вполне ожидаемая реакция. Ты ранил его, он ранил тебя. Но, думаю, когда он остынет и вы поговорите, все решится мирно. Вряд ли он хотел задеть тебя на самом деле.       В тишине тиканье часов стало громче. Я разглядывал ворсинки на ковре, Сенджу терпеливо ждала.       — Ирука, наверное, так же себя чувствовал, — произнес я, и она удивленно хмыкнула. — Я никогда не задумывался над тем, чего ему стоило поднимать меня каждый день. Мне казалось, он намеренно решает все сам и привязывает меня к себе, а он просто… заботился обо мне, как умел. А я только больше злился, потому что сам его не любил и думал, что он пытается мне навредить своей добротой. Наверное, стоит извиниться. Когда-нибудь.       — Если ты так считаешь. Да, сложно сказать, почему он так поступал, но ты знаешь его лучше. Люди не всегда рациональны, а когда в основе поступков чувства — сложнее в разы. Но если ты простил его, это уже хороший знак. По крайней мере меньше поводов для волнений.       — Да. — Я кивнул. Прошло еще тринадцать секунд. — А если Обито меня не простит?       Сенджу сняла очки и со стуком положила их на столик между нами.       — Я понимаю, что ты тревожный человек, но тебе нужно научиться принимать, что не все подвластно твоему влиянию. И ты не в ответе за чувства других людей. Я сомневаюсь, что он тебя не простит, но даже если так… Тебе нужно просто смириться, что такой вариант возможен. Я передам доктору Намикадзе, о чем стоит поговорить в первую очередь.       — Что? Кому? — Я удивленно уставился на нее. — Мой врач — доктор Сарутоби.       — Был. Он ушел на пенсию пару недель назад. А, — она закрыла блокнот и кивнула, — забыла тебе сказать. Теперь твоим врачом будет доктор Минато Намикадзе. Я мало о нем знаю, но, судя по отзывам, для своего возраста он хороший специалист.       Как только я привыкал откровенничать с новым врачом, жизнь подбрасывала мне другого, и приходилось заново учиться выколупывать себя из раковины. Просто блестяще.       — Готов к выписке? — спросила Сенджу, прервав молчаливую паузу, и коротко улыбнулась. — Ты выглядишь гораздо лучше, чем месяц назад. Прогресс, конечно, не большой, но начало положено. А ты себя сам как чувствуешь?       — Хорошо. Правда лучше. Снова появилось желание жить и что-то делать. Не очень сильное, но, наверное, когда выйду, станет проще. Здесь заняться особо нечем, — признался я, наконец расслабляясь.       — Есть планы?       — Пока главный — найти работу. Жить как-то надо, а без денег мало перспектив.       — Уже неплохо. Только помни, что нужно не забывать об отдыхе, иначе новое выгорание не за горами. Сюда тоже будешь заходить?       — Ну… — Я распахнул глаза. — Мы не договаривались точно, но если помиримся…       — Всегда нужно надеяться на лучшее, — заключила Сенджу и коротко улыбнулась. — Мы еще раз увидимся с тобой в понедельник, мне нужно будет дать тебе небольшие рекомендации, ну а пока… это все. Наши сеансы закончены.       — Ох. — Я выдохнул, слегка растерянно оглядывая кабинет. — Спасибо. Мне правда это было нужно. Хотя… тогда я все же не планировал.       — Конечно. — Сенджу понимающе кивнула и снова улыбнулась. — Теперь это очевидно. Но впредь будь внимательнее.       Попрощавшись, я вышел из кабинета, и словно из ниоткуда пришло опустошение. За месяц больница превратилась в рутину, и странно было осознавать, что скоро мне придется сменить выстроенный режим и серые стены на свой личный, никем не контролируемый. Мне снова предстояло научиться решать, как жить, что делать, с кем видеться, общаться. Оставалось надеяться, что эти люди будут не против.       Возле двери в палату Обито я замедлился, но правильные слова не нашли выход из головы, и я понуро поплелся дальше. Решение конфликтов никогда не было моей сильной стороной, зато легко я мог их создать одной колкой фразой, и не хотелось случайно все усугубить и попасть Обито под горячую руку. В таком случае остаток дней в больнице пройдет в самом поганом настроении. А мне его и так хватало в последние месяцы.       Мимо неугомонным вихрем пролетел Дейдара, едва не припечатав меня дверью, и без стука ворвался в палату к Зецу. Я расслышал недовольное «Да где он их прячет?» и грохот ящиков. Стоило Сасори сухо попрощаться и уехать днем понедельника, а вместе с тем прекратить ритмичный стук ножек кровати за стенкой, Дейдара словно слетел с катушек. Я был уверен — останься Сасори в отделении, он не обратил бы никакого внимания на поселившегося за стенкой курильщика. Они бы придумывали на пару обидные сплетни и шутки и делали ставки на то, как скоро Зецу поймают. А теперь он пытался за праведным гневом спрятать свою боль. Слишком очевидно и слишком безрассудно.       Ругань второго голоса донеслась из коридора, когда я закрыл за собой дверь в палату. А потому не сразу услышал жалобный писк из ящика тумбочки.       Открыв его, я обнаружил готовый вот-вот отключиться телефон — зарядка почти сошла на ноль. После практически месяца тишины и игнорирования социальных сетей, ему удавалось работать дольше — но это не значило, что он мог делать это вечно. И пока он медленно, но верно подбирался к отметке в ноль процентов, я наскоро решил проверить новости, которые могли образоваться после обнаружения меня Тензо. Однако, к своему удивлению, вместо новых сообщений я нашел внезапно изменившийся визуальный ряд.       Привычно сиреневая фотография Ируки, сделанная еще мной на фоне огромного постера с лавандовым полем, исчезла. Я аккуратно, боясь сделать лишнее движение, но пожираемый любопытством, открыл ее поближе — теперь на фоне него виднелось охровое граффити, а сам он, надев персикового цвета рубашку, распустив волосы и спрятав глаза за черными очками, светил своей улыбкой, прямо как во время наших первых встреч. А внутри меня больше ничего не екало. Не тянуло прикоснуться к нему, оказаться рядом, услышать его голос. Мне было жаль его и стыдно за себя, за то, каким придурком я был все это время. И где-то в глубине, в самом дальнем углу я нашел крупицы искренней радости, что он может улыбаться где-то без меня.       Мне правда стоило перед ним извиниться. Когда я все же смогу выйти из категории «козел» в «козел, но поменьше».       Вернувшись на главную, я краем глаза заметил точки возле аватарки Гая, но телефон опередил меня, пискнул и погас. Если бы это был Ирука, я бы еще подумал, хочу ли я видеть его гневные излияния, здесь же решение было простым. Я снова спрятал телефон в ящик. Разберусь с ним позже, ближе к понедельнику.       Сенджу сказала, что нам нужно поговорить, но сложно было настроить себя на волну собственной неправоты. Да, Обито был волен делать, что вздумается, но тяжело было принять, что мое мнение в его праве совершать ошибки не учитывалось. И все, на что хватало моей гениальности — ворваться в его палату и надавать по голове. А после обнять, ведь потерять его было страшнее, чем ругаться в пух и прах.       Последней попыткой стала помощь книги, которую я взял для расслабления мозга и сублимации моих неразделенных чувств, но все, что она предлагала — толкнуть его к стене и засунуть язык ему в рот. Такому он бы обрадовался вряд ли, а наша дружба точно подверглась бы суровому испытанию. Легко жизнь протекает в любовных глупых романах, и жаль, что в реальности все куда запутаннее.       Когда в дверь раздался стук, я недоверчиво уставился в расплывшиеся перед глазами строчки. Обито редко приходил сам, неужели по мою душу решил явиться кто-то еще?       Но нет. Виновато глядя себе под ноги, словно пытавшийся спрятать шалость, но мучимый угрызениями совести школьник, он стоял напротив двери, накручивая на пальцы завязки вечно красной худи.       — Мы можем поговорить? — уточнил Обито и, не дожидаясь разрешения, шагнул в мою палату.       И все слова, которые я так и не придумал, остались невысказанными.       Я дождался, пока он пройдет из одного угла в другой, оглядит стены, посмотрит в окно, а после наконец заметит меня, оставленного возле двери. Морально я готовил себя к чему угодно. «Это было не твое дело», «Мы сами бы все решили», а за ними самое страшное «Я позвонил, и она сказала, что любит меня». И все, мое сердце останется в моей груди навсегда, никем больше не тронутое, потому что отношения и страдания, идущие с ними рука об руку, удел мазохистов.       Обито набрал побольше воздуха, и я следом, но выдыхать не спешил.       — Ты был прав, — выпалил он вдруг, и воздух вырвался из меня с тихим «Оу». — Знаешь, когда я услышал ее голос, я вдруг вспомнил… вспомнил все, что она говорила. Мне стало так погано. Не надо было ей звонить. — Он рухнул на мою кровать, схватился за голову и уставился в пол. — Но я просто надеялся… надеялся, что все будет иначе. Я думал о ней все это время, думал, что мне казалось, что я неправильно ее понял, что она говорила о чем-то другом. А потом я услышал ее голос, и осознание навалилось… Мне не казалось. Так все и было. Надо было тебя послушать. Хотя и ты, — он вдруг выпрямился и зыркнул на меня, — почему ты сразу не надавал мне по рукам?       — Потому что, наверное, ты взрослый? И я не имею права тебя так… контролировать, — выговорил я, будто как с суфлера повторял слова Сенджу. Медленно я прошел вглубь комнаты и сел на соседнюю кровать. — Я надеялся, нашей договоренности тебе хватит.       — Чувства — сложная штука. А идти против них мне тяжело. — Обито покачал головой. — И извини, наверное. Я не то имел в виду, когда сказал…       — Нет. Ты тоже был прав. — Я оборвал его на полуслове и опустил глаза — лицо Обито тут же вытянулось. — Я действительно… ревновал. Немного. Хотя это ничего и не значит.       — Да как это не значит? — Он сполз к самому краю кровати, едва не касаясь моих коленей пальцами. — Ты слишком… жесток к себе, не находишь? Я бы на твоем месте злился.       — Ну, это же не твоя вина. — Я пожал плечами. Пожалуй, мне и правда стоило позволять себе чувствовать больше, но как будто от этого становилось хуже и мне, и окружающим. — Просто так сложилось.       — Да, хуже не придумаешь. — Обито потер затылок и вернулся на место. — Я не буду больше ей звонить. Теперь серьезно. Не хочу услышать, как у нее все хорошо. — Он сцепил пальцы и покачал головой. — То есть хочу, конечно, но не так.       — Однажды все равно позвонишь. Или услышишь, — негромко отозвался я. — Просто нужно быть готовым к тому, что произойдет.       Наверное, встречи с Сенджу и правда влияли на меня благотворно. И я действительно верил в то, что говорю. Осталось только убедить себя.       — Я пытаюсь. Но иногда мои эмоции сильнее, — сказал Обито понуро. Одним движением он вытянул фотоаппарат из кармана худи и покрутил его в руках. — Там последний кадр остался. Нужно доснять.       — Можешь сфотографировать Зецу. Видел, вы нашли общий язык, — выпалил я, и Обито прыснул, искоса оглядев меня.       — Опять ревнуешь? Нет, мы не нашли, просто оказалось, что его знакомые продают подержанную технику. И можно взять новый фотик, этот уже совсем плох. Если, конечно, денег хватит, — он поднес окошко к глазу и прицелился. — Да и снимать его я не хочу.       — Тогда, может, тебя? — предложил я быстрее, чем сумел обработать мысль. Обито удивленно вскинул бровь. — Ты всегда фотографируешь других, но себя — ни разу. Не хочешь и свой снимок добавить в галерею?       Обито отложил фотоаппарат на край кровати и потер подбородок. Вычисления в его голове шли четыре секунды, а после он закивал, улыбаясь.       — Да, пожалуй, можно. Пойдем. — Он поднялся и снова спрятал фотоаппарат в карман худи.       Мы выбрались на залитый солнцем жаркий двор, куда санитары уже сгоняли пациентов. Обито принялся оглядываться, прицениваясь к обстановке и локациям, снова растрепал волосы, закусил губу, и вдруг его лицо озарилось крайне гениальной идеей.       — Туда.       Он схватил меня за запястье и потянул к кусту чайной розы. Я едва поспевал за его ретивостью, но от одного прикосновения к руке по телу шло приятное тепло.       Чем больше он меня касался, тем глубже я тонул. Только вот пытаться всплыть мне совсем не хотелось. Он стал единственным исключением, благодаря кому я возвращался в ряды мазохистов — фанатиков любви.       — Так, вот здесь. — Обито опустился на землю, скрестив ноги, поправил капюшон худи.       Я протянул руку за фотоаппаратом, но он похлопал по земле рядом с собой.       — Давай вместе. Как друзья. Так веселее, и снимок получится более живым.       — Тогда надо попросить…       Растерянно я оглянулся, но Обито снова потянул меня вниз, и я едва не упал на него колени, но в последний момент удержался. Удивительно, он оказался сильнее меня.       Хотя, почему удивительно? Тоби мог легко закинуть меня на плечо.       — Я сам, — объявил Обито и, притянув меня ближе, закинул руку на плечи и, направив на нас объектив, широко улыбнулся.       А я забыл, как дышать. Постарался натянуть улыбку, чтобы не выглядеть потерянным или болезненным, ведь снимки на фото все еще были самым нелюбимым делом. Но рядом с ним готов был полюбить что угодно. Как же жалко я звучал даже для самого себя, но, когда раздался щелчок, я не мог чувствовать себя счастливее.       — Я постараюсь успеть к твоей выписке, но, если что — приходи за снимком. Да и так просто приходи. Все равно без тебя тут будет тухло, — сказал Обито, когда пленка зажужжала, наматываясь обратно. — Попрошу бабушку поторопить ребят в салоне. Идет?       Я кивнул. Что угодно. Абсолютно. В любое время, в любом месте. Как скажешь. И я был уверен — это снимок станет моим любимым. Он уже им был. Прямо как человек, который обнимал меня на этом самом снимке.       Вместе мы просидели на скамейке до конца прогулки. Вместе сидели за ужином, и Обито продолжал с улыбкой рассказывать о каждой пришедшей в голову мысли. С улыбкой он вернулся в отделение, как будто ничего не бывало, бросил пару комплиментов медсестрам, помог Конан вытащить из-за тумбочки упавшую коробку карандашей. А я наблюдал за ним, и внутри росла и крепла тревога.       Да, он улыбался, сиял, как обычно, что неподготовленным взглядом не различить подвоха. Только свет этот был искусственный, как от очень яркой, но холодной лампы. Несмотря на все попытки реанимировать, мое Солнце все-таки сломалось, а я оказался крайне скверным механиком.       — Знаешь, наверное, я сегодня пропущу, — сказал Обито за пять минут до начала киновечера.       То, что он решил пропустить «Бриолин», которого ждал еще с тех пор, как объявили расписание, стало существенно плохим звоночком. Растерянно я проводил его до его палаты, где он остановился в дверном проеме.       — Я честно не буду звонить! Просто… есть над чем подумать. Одному. Ладно? Не переживай.       Он натянул улыбку, такую, что должна была меня обдурить, похлопал по плечу, но за мгновение до того, как дверь за ним закрылась, я увидел, как она погасла и вряд ли сегодня засияет снова.       Когда нам плохо, мы прячем боль по-своему. Кто-то успешно, кто-то неумело. И когда дорогой человек разваливается на глазах, хочется его спасти. Любыми способами, даже если он эту помощь принимать отказывается. И все, о чем я теперь мог думать, стоя в коридоре, — я все-таки должен был его защитить. Должен был, во что бы то ни стало. Ведь, как думалось мне, Обито поступил бы на моем месте точно так же.