Загадочная история Учихи Обито

      Не на все вопросы возможно найти ответы. А если можно, иногда лучше оставить их невысказанными. Поэтому, когда утром я встретил Обито, мое любопытство проиграло здравому смыслу: лучше не прощаться, пускай и временно, на неловкой обоим ноте. Я был уверен — правды я все равно не узнаю.       Я был сонный. Мне могло показаться. Я просто запомнил вкус его губ еще с прошлого поцелуя. Любая причина могла оказаться истиной, как и то, что он все-таки поцеловал меня сам. Мне бы хотелось в это верить, но я сомневался, а его бодрая улыбка и печальный взгляд все же заставили меня нажать на тормоза.       Не в этот раз. Может быть, однажды, через десяток лет в мимолетном разговоре я его спрошу. Когда нам обоим не будет уже до этого никакого дела.       — Повезло тебе. Скоро сможешь начать высыпаться, да? — спросил он, пряча зевок, и я повел плечом, криво ухмыляясь.       — Не волнуйся, буду делать это за нас обоих.       И Обито, картинно закатив глаза, слегка толкнул меня в плечо.       Приятно было знать, что вскоре я уйду отсюда, но о том, что ждало после, я старался не задумываться. Легкие вместе с горлом начинало сжимать при мысли о двери и стенах моего дома, поэтому я старался фокусироваться на завтраке и сидящем передо мной Обито. Пол под ногами сразу же становился тверже.       Во время обхода, который стал скорее формальным, Сенджу вошла в мою палату с еще одним человеком — молодым врачом с серьезным лицом и добрыми глазами. Я коротко поздоровался, и он приветливо мне улыбнулся.       — Какаши, это Минато Намикадзе, он будет дальше вести тебя, — сказала Сенджу, и доктор Намикадзе приподнял руку.       — Думаю, сначала мы проведем несколько сессий лично, но после, и если будет очень нужно, сможем созваниваться или перейдем в онлайн. У тебя ведь есть ноутбук? — уточнил он, и я кивнул. — Отлично. Тогда я буду ждать тебя в среду по этому адресу.       Он протянул мне визитку, и я покрутил ее в руках. От моего дома было примерно семь остановок на автобусе.       — Как ты себя чувствуешь? Готов к выписке? — спросила Сенджу, пока доктор Намикадзе бегло пролистнул мою карту и спрятал ее в сумку.       — Да, все хорошо, — ответил я и постарался улыбнуться. Хотя бы отчасти искренне.       Их обоих мой ответ более чем устроил.       Вместе мы вышли из палаты, и доктор Намикадзе, читая сообщения в телефоне, бросил короткое прощание на ходу и убежал из отделения. Он сделал это так быстро, что я даже не успел расслышать его и попрощаться в ответ. И почти сразу забыл о феноменальной скорости ускользания, когда Сенджу положила передо мной бланк о выписке.       — Удачи. — Она мне улыбнулась, и я отзеркалил ее. — Надеюсь, у тебя все сложится. И если придешь сюда еще, то не как пациент.       — Спасибо. Я тоже.       Пробежав глазами по бланку, я поставил внизу свою подпись возле галочки и со стуком опустил ручку на стойку.       Ну, вот и все. Теперь я свободен и — практически — здоров.       Я поднял сумку, поправил ремень на плече, и Обито, который все это время крутился возле кулера в ожидании, сунул руки в карманы и, оглядывая стены, как бы между прочим, шагнул в мою сторону.       — Уже уходишь, значит? — спросил он, растягивая слова, и, остановившись у поста медсестер, облокотился на него и сбросил мелкую пылинку указательным пальцем.       — Обещаю зайти. Может быть, даже завтра, — сказал я, едва сдерживая усмешку, пока он картинно закатывал глаза. — Вот. — Я вытащил из сложенной на краю стопки бумажек одну и быстро начиркал на ней свой номер. — Звони. Если найдешь время между звонками Рин.       — Да я ведь даже не собирался!.. Ну ты и засранец.       Он забрал бумажку и протянул мне руку. Я поглядел на широкую ладонь — смутное чувство дежавю закралось внутрь, — но все же за нее ухватился. И Обито резко притянул меня к себе и похлопал по плечу, отчего я едва не впечатался в его щеку, пахнущую грейпфрутом и гелем для бритья.       — Я буду ждать, — пробормотал он возле моего уха, и земля начала плавно уплывать из-под подошв моих кед.       Вот бы забрать его с собой, но наши жизненные пути слишком сильно расходились. Мне стоило начать напоминать себе об этом почаще с того момента, когда я выйду на улицу.       — Я тоже.       От ухмылки стянуло щеки, и, когда он наконец отпустил меня, я снова оглядел его лицо, будто пытаясь запомнить каждую деталь. Немного грубые, но приятные черты, ставшие такими родными, карие глаза, способные затянуть в теплый водоворот. Смотрел на греющую до самого нутра солнечную улыбку. На всего моего Обито, которого так не хотелось оставлять одного.       Если бы мы жили в идеальном мире, но даже там моя жизнь потекла бы по самому неудачному руслу. И фантомный поцелуй точно остался бы просто игрой моего воображения.       Когда моя правая нога ступила на залитую бетоном дорожку, я вдохнул, закрыл глаза и, справившись с первым тремором, направился к автобусной остановке. Жизнь начиналась заново. Крошечными, неуверенными шагами. С самого дна с передышкой в изоляторе.       В больнице меня снабдили таблетками, прочистили голову, но инструкция к жизни там не прилагалась. Вот тебе совет, а дальше — как знаешь. Никто не поможет тебе лучше, чем ты сам, особенно в вопросе дальнейшего пути. У меня его пока не было. Как только позади закрылись дверцы автобуса, я тупо уставился в проплывающие мимо дома за окном.       Моя жизнь запустилась заново, но я так и не успел к ней подготовиться, как следует.       Ключи со звоном опустились в чашку на комоде в коридоре, кроссовки остались стоять возле двери, я опустил сумку на пол и остановился, прислушиваясь. Дом встретил меня только глухим тиканьем часов из гостиной и щелчком выключившегося холодильника.       Больше никаких звуков.       Наверное, глупо было ждать заспанного или обиженного Ируку где-то за углом, с укором смотрящего на меня, с надутыми губами, которые ждали только поцелуя, чтобы оттаять. Как и глупо — да и просто невозможно — услышать «Привет, сын», которое стало привычным за все мои двадцать три года.       У меня было достаточно времени, чтобы смириться и свыкнуться, выплакать все, что выплакать не удалось после заключения врача, звонка из больницы, похорон. И все же возвращаться в пустой дом, в котором не играет поп-волна восьмидесятых, не раздается постоянный лязг и бряканье на кухне, было странно. Странно опустошающе.       Сумку я разобрал быстро — почти все вещи отправились в стиральную машину, остальное я раскидал по привычным местам. Вернулся в гостиную, включил телевизор для фонового белого шума. Делал на автомате все, что должен был делать всегда, слушал шутки ведущего в ток-шоу, но вместе с тем не мог отделаться от липкого сомнения на затылке и постоянно глядел на закрытую в конце коридора дверь. Будто, как по волшебству, однажды она должна была открыться.       Хотя я и знал, что этого не произойдет. Это был лишь один из циклов жизни, который рано или поздно все равно бы случился. Так было легче убеждать себя и двигаться дальше. Мне повезло, что я уже вырос, многим везет гораздо меньше. И все же…       Я старался повторять это чаще, но краем уха, уголком глаза я все еще пытался заметить шевеление.       Наверное, если бы я был не один, тоска прошла бы быстро. Только вот я обладал прекрасной способностью отсекать всех, кто хотя бы немного меня любил. Отец часто говорил, что одному непросто, но я выучил этот урок ровно наоборот, а теперь горько расплачивался, пытаясь заменять друзей диктором из программы новостей.       Чашка горячего чая, конечно, не решит мои проблемы, но хотя бы на время поможет расслабиться и не думать. Я вышел на залитую жарким солнцем кухню и привычным движением опустил жалюзи.       Наша война с отцом за свет и тень длилась до его последнего дня. Теперь я мог регулировать освещение, как мне было угодно, и существовать в лучших традициях вампирского образа жизни. Держа в руке шнур, я повернулся к холодильнику и единственной висящей среди кучи разномастных магнитов фотографии: мне восемь, мы с отцом на фестивале, а я еще не вступил в пубертат, но уже вел себя, как маленький засранец. Он боролся со мной перед каждым снимком, и только здесь я наконец позволил себе улыбнуться, держа в руках карамельное яблоко, пакетик с золотой рыбкой, и с выигранной в тире маской кицунэ на виске. Единственный хороший день, когда я вел себя как примерный сын.       И я потянул шнурок, раскрывая жалюзи обратно.       Чайник с грохотом опустился на плиту; я раскрыл холодильник, ни на что особо не рассчитывая, и совесть въедливо вцепилась в легкие.       Кажется, даже несмотря на всю обиду, Ирука остался верен себе и своей заботе. Дом был убран, пускай и не по линейке, а полки холодильника заняли замороженные овощи, рыба, йогурты, консервированные фрукты, удалось найти даже спрятанные в хлебницу на самом верху — пускай это была скорее его привычка — картонные баночки с лапшой быстрого приготовления. Вряд ли он заходил после злополучной ссоры, поставившей точку, но точно постарался, чтобы я не умер с голоду в первый день.       Я так легко разбрасывался людьми, и он был первым в списке тех, перед кем мне правда стоило извиниться. Когда мои слова перестанут звучать жалко и неубедительно.       Пока я стягивал с полки одну из баночек, на ногу мне упала записка на розовой квадратной бумаге. Еще одна уколовшая желудок привычка, от которой он не избавится, наверное, никогда.       Ирука всегда их оставлял, как маленькие напоминания, что он рядом, — во времена учебы, на обедах, зеркале в ванной, в тумбочке, а после — когда наши расписания переставали совпадать, чтобы делать мои дни теплее. И теперь, глядя на розовый квадратик — «Не забудь о перекусе! Есть вовремя — очень важно!», — я словно снова проваливался в знакомое, но уже забывающееся чувство, ставшее немного чужеродным. И эта одинокая записка вызывала только больше вопросов, ведь оказалась она здесь, скорее всего, по ошибке.       Когда же я нажал ногой на рычажок мусорного контейнера, чтобы выбросить и записку, и крышку от лапши, ответ стал очевидным, а совесть прокусила легкие сильнее.       Десятки таких же розовых записочек, порванных и скомканных, лежали на дне, как очередное напоминание о том, какой я козел. И я не смог не усмехнуться, глядя на яростное проявление ненависти ко мне. Даже хорошо, что он злится. Так меньше боли.       Крепкий черный чай, йогурт с персиками и разбухающая в кипятке лапша с грибами, которую я дополнил размороженными в микроволновке овощами, заставили заскучать по больнице. По телевизору активный ведущий пытался подготовиться к подъему на гору, я лениво устроился на диване, помешивая лапшу палочками, глядел, как парню подбирают снаряжение, и на десять минут, которые я проглатывал лапшу и пытался выудить розово-белый кругляшок со спиралью, который то и дело ускользал от палочек, мне удалось убедить себя, что жизнь идет, как обычно.       Как обычно в никуда.       Стиралка запищала, когда я жевал размокшие персики и проверял остатки своего счета. Нужно было разбираться с делами как можно скорее, но я даже не знал, с чего начать. Куда двигаться. В больнице я занимался совершенно другими делами, а выписка казалась невозможным, далеким событием. До этого — я в принципе не видел никакого будущего. Теперь же оно приблизилось вплотную и дышало в лицо, но поспешное принятие решения превращало мысли в кашу.       Стоило поговорить, обсудить, найти помощь, и раньше с таким справлялись отец или Ирука, хотя чаще я слушал первого. На компьютерном столе лежала визитка доктора Намикадзе, но я сомневался, что он сможет так сразу решить — взять ли мне еще одну неделю отдыха или броситься рассылать резюме сию секунду. А если и рассылать, то куда? Явно не в то место, откуда меня отправили в бессрочный отпуск. Да и хотел ли я вернуться в ту же колею? Я откинулся на спинку дивана и уставился в потолок.       Мне не мешало просто поговорить. Хотя бы с кем-то. Только вот было не с кем.       Телефон молчал, я несколько раз проверил уведомления. Их я включил утром, но очень сомневался, что после моего выпада кто-то из прошлого решит наведаться. Выброшенные в мусорку записки говорили за себя крайне красноречиво. Сам я тоже не спешил. Дважды открывал мессенджер, смотрел на охровую фотографию и снова закрывал его.       Мне нужно было извиниться, но я не знал, с чего начать.       Прикончив вторую чашку чая, я наконец выбрался из дома. Солнце грело непривычно жарко, но нежиться под кондиционером в автобусе мне улыбалось больше. Только стоило прийти подготовленным, поэтому первым делом я направился в цветочный магазин.       Девушка за кассой поглядывала то на мою правую руку, то на лицо с плохо скрываемым любопытством, старалась заглянуть в телефон, пока я то открывал, то снова закрывал диалог. Я протянул ей найденные в закромах тумбочки две купюры и забрал свой букет из трех белых лилий. Мило улыбнулся и ускользнул от так и не успевшего сорваться с ее губ вопроса.       Автобус подъехал через пару минут, и я оказался единственным в очереди. У окна в тени сразу нашлось место — плюсы жизни на крайних остановках. Устроив букет между колен, я снова выудил телефон.       Ждать чуда, конечно, удобно, но нужно собраться с духом. Просто решить одну проблему из множества. И, может, тогда мне станет легче справиться с остальными.       Постепенно автобус заполнялся, а я наблюдал, как мимо проплывает город. Кажется, я слишком мало внимания уделял тому, что творилось вокруг, да и сложно следить за миром, пока все внимание сосредоточено только на мыслях. Иногда, пожалуй, стоило остановиться и присмотреться. Хотя бы пять минут. Возможно, тогда, половины проблем в моей жизни просто бы не существовало. Например, я заставил бы отца сходить к врачу намного раньше.       На очередной остановке я замер, вглядываясь в окно. Маленькое кафе «Киминари», все столики на террасе заняты, а стекла как назло затонированы. Я вытащил телефон, стараясь не давать заднюю, но то, что он не был в сети десять минут, не давало ровным счетом ничего. И все же отступать было нельзя, взять — и одним рывком.       «Привет. Меня выписали. Не хочешь увидеться?»       Добавить улыбающийся эмоджи? Или он решит, что я издеваюсь?       Я еще раз перечитал сообщение, пытаясь уличить в стоящей не в начале вопроса однозначный намек на отказ, но стоило надписи «Был в сети 15 минут назад» смениться на «В сети», нажал на отправку и сразу же заблокировал телефон.       Пусть подумает, обматерит меня, а после ответит. Не стоит его нервировать лишний раз.       На нужной остановке нас вышло пятеро: я, пожилая пара и молодая мама с ребенком четырех лет. Я поправил очки на носу, ребенок схватил маму за руку крепче, и вся наша малочисленная компания отдельно друг от друга направилась к железным воротам. И там же на широкой центральной дорожке молча распрощалась.       Он меня ждал. Так говорят люди, когда солнце особенно ярко освещает надгробие. Мертвые радуются, что мы пришли. Конечно, фактически он никого не ждал, но приятно было думать, что отчасти все же это правда. Я поставил цветы в керамическую вазу, в которой уже стоял подвявший букет таких же лилий, и выпрямился, разглядывая выгравированные на мраморе имя и даты жизни моего отца вместе с подписью «Где-то там над радугой».       Ее выбрал Ирука, когда мы перебирали старые альбомы. На том снимке мне было пять, отец впервые включил мне «Волшебника страны Оз», а внизу приписал строчку из песни. Он часто напевал ее и множество других, которые цепляли его сильнее всего. Может, мои чувства к Обито сыграли и на этом.       — Привет, — негромко сказал я, хотя меня все равно никто не слышал. — Прости, что так долго. Немного заблудился на жизненном пути.       Особенно жаркий луч уперся в щеку, и я поморщился и потер ее. Будем считать, что удар засчитан.       — Надеюсь, Кимико, — я прочел имя слева, — и Акари, — я посмотрел на правое надгробие, — не дали тебе сильно заскучать.       Где-то засвистела птица, и я хмыкнул.       Они всегда находят способ поговорить с нами, даже если это не понятно с первого раза.       Конечно, это было не то. Я долго смотрел на плиту, пытаясь за именем найти что-то большее, увидеть его лицо и не дать слезам обжечь глаза слишком сильно. Сначала это казалось глупостью, но мотив песни лег на строчку, я замычал ее, и смех сквозь слезы все же прорвался. Я опустился на землю и сложил руки на коленях.       — Знаешь, я встретил парня, который мог бы еще потягаться с тобой в любви к мюзиклам. Думаю, вы бы собрали отличную команду, чтобы свести меня с ума своим музыкальным вкусом.       Я говорил тихо, отрывая редкие травинки перед надгробием. Оглядывал соседние, заметил своих попутчиков. Попадались новые посетители, они приходили и уходили. А я сидел, рассказывая о том, о чем не мог рассказать никому. Ведь он точно не осудит. Правда, без ярких подробностей. Очень хотелось верить, что и они закрывают глаза, пока следят за нами, оставляя нам время для себя.       Про Ируку я ему так и не сказал. Я старался ограждать его от всех проблем, которые происходили со мной, ведь его казались куда важнее. И меня утешала мысль, что в последние свои мгновения он верил, что у меня все будет хорошо и я в надежных руках. Вранье от и до, но ради его благополучия я бы продолжал держать его в неведении. Теперь, правда, это было ни к чему.       Когда солнце начало клониться к горизонту, но грело все так же жарко, я наконец поднялся, распрямляя затекшие ноги. Сунул руки в карманы джинсов, снова оглянул периметр. И криво улыбнулся правой стороной губ.       — Я еще загляну. Не давай Кимико-сан тебя спаивать, — сказал я со смешком, но почти сразу улыбка пропала. — Хотя тебе там похмелье не грозит. Я правда стараюсь справиться. Но это очень непросто.       Я коснулся камня, и внезапно на его край села маленькая белоглазка. Она повернула головку, уставившись на меня круглым глазом, и я замер, внимательно ее разглядывая. Птичка спрыгнула, поглядела на цветы, а после упорхнула, оставив меня, держащимся за надгробие.       Мне не нравилось верить в знаки. Но иногда они очень успокаивали.       И, возможно, одно прощение я все-таки смог заслужить. Даже если бы я получил его в любом случае.       Все должно двигаться постепенно. Шаг за шагом. И тогда все станет хорошо.       Когда я заскочил в автобус, по карман джинсов вместе с бедром загудел. Меня накрыло волной паники, в голове сразу заскакали самые идиотские извинения и шутки, но номер на экране оказался незнакомым. И я нажал на ответ, тут же падая на ближайшее место.       — Ну, как там жизнь за оградой? Уже успел забыть, каково это — маяться от скуки? — Бодрый голос Обито заставил меня выдохнуть и расслабиться. И солнце стало светить ярче, а день вдруг перестал быть таким уж поганым.       — Да, прямо сейчас еду на серфинг, но прежде нужно успеть прыгнуть с парашютом. Так что говори быстрее, меня уже подгоняют в очереди, — произнес я, поправляя очки, пока редкие попутчики удивленно косились в мою сторону.       — Нет бы соврать. — Обито цокнул языком, но в голосе слышалась усмешка. — А мне бабушка фотки принесла. И если ты хочешь получить их, то советую изменить расписание. Я уже присматриваю им место. — Его тон стал угрожающим, а на фоне что-то заскрипело.       — О нет, сжалься, пытка скотчем не выход! — взмолился я, все еще тихо смеясь.       — Ну ты совсем дурак, какой скотч? Я же не изверг, у меня душа есть. Только жвачка для постеров.       — Тогда придется ехать. Не оставлять же их одних на твое растерзание.       — Они ждут, Какаши, — прогнусавил Обито страшным голосом, и я снова рассмеялся.       Остановка с «Киминари» осталась позади, и я понял это, только когда на горизонте замаячило здание больницы. Странно, но меня это уже мало волновало.       И я вернулся. Снова шел по той же дорожке, что и утром, к воротам, которые разделяли мир больных и практически здоровых. И Обито счастливо выбрался из палаты, как только медсестра оповестила его о моем визите. А я стоял в коридоре, надеясь, что Сенджу уже ушла, и мне не придется молча объяснять ей, что я пока не на сто процентов усвоил ее советы.       — Привет! — Лучась радостью, Обито, как самый настоящий золотистый ретривер, бросился ко мне и стиснул в объятиях, и я снова ощутил запах апельсиновых леденцов. — Вот, держи.       Он поспешно отстранился, и в моей руке оказался небольшой коричневый бумажный конверт с двумя снимками.       — Мне она тоже дубликат сделала, так что не переживай. Уже на стене. Хочешь посмотреть?       Я молча кивнул, и Обито провел меня в палату. И правда. Наше фото на фоне розового куста, Обито широко улыбается и подмигивает, а я выгляжу так, будто за проявление радости мне грозит пытка. Неуверенно и очень зажато. Не удивительно, что Тоби поддразнивал меня, а я избегал попадать под объектив камеры.       — Я решил, что тут ей самое место.       Обито потер затылок, и только после его слов я понял, что он повесил снимок возле фотографии с Рин. Обито находился между нами, будто мы делили его между собой. И все же ближе он оказался ко мне. Намеренно или нет, но некоторое злорадство приятно растеклось в животе. А на губах снова возник апельсиновый вкус. Может?..       Я покосился на Обито, пока тот рылся в ящике, но спрашивать все же не решился. Только когда он обернулся, больших трудов стоило сфокусироваться на его глазах или руках, на окне за его спиной. Мы ведь были в палате совсем одни, и за одну секунду я мог испортить нашу дружбу до скончания века.       — Держи, — сказал он, заставив меня снова начать дышать. — Бабушка принесла новую партию. Отдаю не все, а то не будет причины заходить, — добавил он, когда я сгреб яблочные конфеты с его ладони.       — Ловко. Но, значит, в следующий раз тебе придется придумывать новые причины, чтобы отвлечь меня от поездки в горы или банджи-джампинга. Одних конфет становится маловато. — Я сунул их в карман, и Обито закатил глаза.       — У меня не такой большой выбор, — заныл он и по-детски надулся.       И нежность сдавила легкие, горло и всего меня цепкими, сильными пальцами.       Мне будет очень сложно выкинуть его из головы. Правда, пока он делал мои дни лучше, я сомневался, что решусь избавиться от даже самых мимолетных мыслей о нем.       Атмосфера в больнице за несколько часов моего отсутствия не изменилась, но стала чужой, будто месяца вовсе и не было. Привычным остались только удивленные взгляды и презрительные фырканья Дейдары, который высунул нос из палаты на мой голос. Жаль, я не знал, где водится Сасори, чтобы ткнуть в его любопытный и вечно кривящийся нос неприятные факты, если смогу их найти. Хотя чем больше времени я находился возле Обито, тем меньше меня трогали чужие подколки.       Уходить не хотелось, но в итоге пришлось — часы приема вещь невечная, а я днем слишком задержался. Нашлись силы — и я пытался не смотреть на свой банковский счет — пройтись по магазину, ведь помощи Ируки осталось недостаточно. И тишина дома постепенно сходила, оставляя надежду на безоблачное завтра. А рядом с фотографией с фестиваля теперь висела еще одна. С моей натянутой улыбкой, которую затмевала яркая и широкая Обито. Даже эта маленькая иллюзия позволяла идти вперед. Крошечными, но уверенными шагами.       Пожалуй, я все-таки оказался не так одинок, как думал.       И встреча с Обито совершенно выкинула из головы то, к чему я пытался подготовиться днем, а мое затворничество прервал стук в дверь.       Опустив тарелку с рагу на столик, я оставил ведущего новостей вещать пустому дивану и с сомнением вышел в прихожую. Если это был Тензо или придурки-соседи, которые лезли не в свое дело, то я уже был готов просто захлопнуть дверь перед их носами. Мне хватало себя и роя мыслей в голове, чтобы наслаждаться вечером. Однако стоило открыть дверь, как я тут же замер, а все слова растворились на подходе к горлу.       — Привет.       Ирука стоял у порога в охровой футболке, с распущенными волосами, источая аромат сладкого персика, и держался за лямку своего необъятного рюкзака, в котором всегда находился сюрприз для меня. В этот раз, вероятно, контрольный.       — Ты написал, и я подумал… Мы можем поговорить?