Nach eigenem Wunsch verliebt

Когда Йоганну Вайсу позвонил пьянчуга, свалившийся ему прошлой ночью на голову, Вайс еле переборол желание бросить трубку, а то и предварительно одарить собеседника крепким словцом. Но импульсивные поступки были не в его духе, и своей выдержкой перед лицом неприятностей он вполне обоснованно гордился. Сейчас это, однако, привело к тому, что он покорно слушал, как на другом конце трубки Генрих Шварцкопф красочно расписывал веер постигших его за ночь недугов, рассыпался в благодарностях за оплату такси, клялся, что отдаст деньги, и будто бы мимоходом просил подъехать на квартиру. - Сижу тут как на необитаемом острове. Беспомощен как котёнок. Ну хоть вешайся! Да ведь и этого не могу. - Не надо кокетничать. - Может, подъедешь, дружище, а? Ну позарез надо. - Ещё раз — я тебе не дружище. - Да помню, помню. Ты — Йоганн. Ну чего, приедешь? Вайс планировал провести послеполуденные субботние часы за изучением свежей книги о философии успеха и важности самоубеждения, автор которой настолько часто вворачивал в предложения фразу “триумф воли”, что Вайс засомневался в добросовестности проверявших книгу цензоров. С одной стороны, ехать в выходной день помогать сомнительному и малознакомому персонажу было совсем не сподручно. “Шею, говорит, вывихнул? Ну так и нечего напиваться до свинского состояния”, ворчал в голове один голос, “Каждый сам кузнец своего успеха”. Другой голос говорил, вперемешку словами из книг и из лозунгов, о важности помогать людям. “Настоящий коммунист не оставит в беде товарища, даже нелицеприятного. А пьянство - настоящая беда. Знаешь, твой отец непременно бы помог”. Вайс знал, откуда шептал второй голос. Это был голос его матери — профессорской дочери, активистки антифашистского сопротивления и пламенной коммунистки, растившей сына на тех идеалах, которым сама была привержена. Отца Вайс не знал. Александр Белов был советским разведчиком и уехал из Германии вскоре после войны, когда Йоганну не было и трёх лет — по очередному заданию командования то ли в Бразилию, то ли в Аргентину. Этого даже мать не знала точно — те немногие письма, которые ей удавалось получить, были вынужденно расплывчаты в таких деталях. Письма прекратились в середине пятидесятых. Мать к тому времени, казалось, уже давно утратила способность горевать, но продолжала пламенно рассказывать сыну о том, кого считала для него примером. Йоганн покорно воспринял данный ему героический образ, далёкий, таинственный и величественный, преисполнившись гордостью за отца — отверженного бойца против фашизма и за светлое коммунистическое будущее. Поэтому когда в Штази ему предложили взять рабочий псевдоним, Йоганн Штутгоф с готовностью выбрал немецкий перевод отцовской фамилии, и за годы работы сросся с ним сильнее, чем в детстве с фамилией матери. Матери он тогда рассказал об этом решении. Она не обиделась и наоборот отметила красоту поступка - и впервые рассказала Йоганну, что то же самое имя было дано его отцу перед войной для работы под прикрытием. Йоганн горделиво ухмыльнулся и собирался ответить что-то полушутливое о том, как он способен читать мысли отца через время, но осекся, когда мать вдруг посерьезнела, несколько выпрямилась и добавила со строгой торжественностью: “Принимая имя отца, ты принимаешь на себя большую ответственность, Йоганн — неотступно служить родине и людям, как это делал он. Надеюсь, ты этого не забудешь”. Повисшее после вопроса молчание обрастало напряженностью. В трубке стало слышно, как Шварцкопф нервно клацает по ней ногтями. - Ладно. Называй адрес. *** Генрих Шварцкопф жил в типовом панельном доме, которыми в прошлом десятилетии активно принялись застраивать республику, в небольшой квартире, которую получил за спортивные заслуги и как нуждавшийся в жилплощади семьянин — статус, который несколько лет назад у него ещё был, пока жена, талантливая красавица-актриса, не подала на развод, сославшись на общую никчемность ушедшего из мотоспорта и запившего мужа. Несмотря на то, что зданию не было и десяти лет, дверь в квартиру Шварцкопфа уже выглядела слегка обшарпанной, заметил Вайс, когда поднялся на лестничную клетку. Дверь была не заперта — очевидно, что его ждали. За полчаса, что он ехал к своему новому знакомому, идеалистические и приправленные мифическим образом отца мысли о помощи морально нуждающимся успели померкнуть и уступить место размышлениям утилитарным. Утилитарность оных, однако, выражалась по большей части одним вопросом: “Зачем?” Была часть сознания Вайса — та, что сделала его ценным сотрудником в министерстве — которая не могла успокоиться, пока не убедится, что его действия продиктованы рациональностью и не лишены элементов долгосрочного планирования. “Итак, зачем мне этот Шварцкопф?” спрашивал себя Вайс, глядя в своё зыбкое отражение в двери вагона и с легким омерзением припоминая, как пьяное тело слюнявило ему плащ прошлым вечером. Про Шварцкопфа он пока знал только то, что тот — рабочий на Йозеф-Орлопп-Штрассе, имеет недюжинные проблемы с алкоголем и не имеет жены или родственников, с которыми близко общается (иначе не названивал бы ему — в сути случайному прохожему — с просьбами подсобить и вялыми попытками сымитировать начало дружбы). “Одиночество — хорошее условие”, автоматически шептал в голове Йоганна его внутренний вербовщик. “Нет-нет, глупости! Профдеформируешься, Вайс, если в каждом доходяге видишь потенциального агента.” — “Разве это не наше дело, зрить дальше и глубже, чем могут другие?” — “Наше дело это хорошо отдохнуть перед рабочей неделей.” — “Хороший штазист ловит за хвост любую возможность”. — “Это разве что хвост облезлого кота.” Личный облезлый кот Вайса в лице Генриха Шварцкопфа лежал на узкой кровати, натянув одеяло до подбородка, и встретил гостя с неопределённо-страдальческим выражением лица, на котором забрезжила улыбка. - Как оно? - спросил Вайс, вдруг смутившись тому, что созерцал малознакомого человека в столь интимной обстановке. (Обычно подобное созерцание он оставлял агентам.) - Не очень, как видишь. Ещё и простудился, - сипловато ответил Генрих, трогая обездвиживающий воротник на шее, очевидно наспех состряпанный из какой-то ветоши. “Облезлый кот, да ещё и симулянт.” - Наказание судьбы за приверженность порокам. Ну, что сделать надо? - Это сейчас Оскар объяснит. Йоганн бы нахмурился ещё сильнее, но это оказалось уже невозможным физически. - Кто такой? - А…сосед с третьего этажа. Пришел проведать, но…он, понимаешь ли, тоже приболел. - Как это вас угораздило…одновременно. На этом моменте радостная физиономия Оскара показалась в дверном проёме: - Пришли, голубчик? Как замечательно! Простите, что не встретил, ходил в ванную… - он словил на себе гневный блеск глаз Генриха и спешно закашлялся, - пробывал дос. Подибаете, простуда дастигла, такая деудача, дикуда де выйти… - Конечно, - мрачно прервал его Вайс. Исходивший от Оскара запах шнапса был красноречивее любых слов. “Их ещё и двое. Ну напасть!” - Оскар, будь так добр, проводи дружище Йоганна на кухню. Оскар взял Вайса под локоть и повёл из комнаты. - Я ему не дру… - начал Вайс, но осекся, когда его взору предстало состояние кухни. - Гедрих будет деимовердо благодаред. Список продуктов да столе, - нарочито прогнусавил Оскар и исчез из кухни. Йоганн осмотрелся, невольно поджав губы. Зрелище было неутешительным. Юркнуть за дверь и никогда не возвращаться? Или хлопнуть ей, предварительно прочитав гневную нотацию? Первое звучало как-то трусливо и жалко, второе же было и вовсе не в его натуре. Христианское служение через неблагодарный труд тоже было Вайсу чуждо, но… Мать его всегда учила — не забывая приводить в пример отца — что начатое надо доводить до конца. То же проповедовали и авторы книг о духовном росте и личностном успехе, которые Вайс в последние годы потреблял с особым рвением. А ещё они через раз отмечали, что первая ступень к решению проблемы — изменение отношения к ней. Йоганн вздохнул, повесил плащ на покорябанный кухонный стул и закатал рукава рубашки мышиного цвета — типичной представительницы его скудного гардероба, почти целиком, за исключением двух парадных белых рубашек, состоявшего из оттенков серого. Фартука на кухне не обнаружилось, и Йоганн похвалил себя за то, что надел рубашку и брюки попроще — хотя их отличие от серых брюк и серой рубашки, которые были на нём вчера, было заметно лишь ему самому. Работа предстояла увесистая. Йоганн про себя повторил парочку аффирмаций из последней книги и взялся за губку. *** - Ну что там? - полушёпотом спросил Генрих, когда Оскар зашёл к нему в комнату. - Да вроде взялся. Главное, чтобы в магазин ещё сходил. - Ты лимоны записал? - Зачем лимоны-то? - Дурак, должно же быть в списке что-то от простуды. - Сам дурак, что ты с ними потом делать будешь? - Шнапсом залью. Сколько можно чистоганом пить? - Фу, хороший шнапс только портить. - А ты и не пей. - Ещё чего! Некоторое время они сидели молча, слушая доносившуюся с кухни возню. - А ведь неплохо получилось, а? - воскликнул Оскар, довольный претворением своей идеи, - а ты звонить не хотел. - Так-то неплохо, - согласился Генрих, - а вообще черт ведь знает, что он выкинуть может. Странный какой-то этот Вайс. - Странный не странный, а посуду тебе перелопачивает без лишних слов. Ты бы присмотрелся, такое негоже упускать. Если уж женщины тебя все посылают… Генрих поморщился: - Брось. Ты же знаешь, я не по этой вашей части. - Я ж не предлагаю тебе постель с ним делить! Тут и я бы не позарился — больно уж он никакущий, как пресная рыбеха. - Ну а чего тогда и говорить? - А то, что с этой рыбехи стрясти надо по максимуму, что дают. - Ты опять про шнапс? - Не без этого, - хихикнул Оскар, - ну а вдруг он ещё и стряпать умеет? Сколько ты ещё бутербродами и макаронами перебиваться будешь. А когда я записки у тебя искал, знаешь сколько дырок обнаружил? Вот пусть этот добродетель штопает. - Н-да, Оскар, умеешь ты ухватиться за мыслишку, - вздохнул Генрих, - аж и впрямь голова разболелась. Он приподнялся на кровати и хлопнул собутыльника по плечу: - Иди-ка домой, Оскар, а я с этим сам разберусь. - Выгоняешь, значит? Генрих улыбнулся: - Если этот шнапсу прикупит, непременно приглашу тебя. *** Генрих не знал, чем себя занять, и с какое-то время бесцельно бродил по комнате, блеклым взглядом окидывая застарелый беспорядок. Заглянул в гардероб, где парой часов ранее копался Оскар, но обнаружил, что ему лень выискивать отмеченные им потрепанности и ограничился поиском пачки сигарет. Найдя её, уселся на табуретку напротив полочки с наградами и закурил. Хотелось смотреть в пол, но мешал импровизированный воротник. Генрих уставился на награды — досадные символы прошедших успехов — и, докурив, принялся бросать спички в попытке попасть в один из кубков. Из четырнадцати попали две. “Зато подряд,” поздравил себя Генрих. Ощущение презренности существования отступить отказалось. Последнюю спичку в коробке Генрих зажёг и долго смотрел на пламя, пока оно не начало жечь кончики пальцев. В дверь постучали. Генрих потушил спичку. - Да? - Лимоны на столе. А шутку твоего собутыльника я не оценил. Генрих повернулся на табуретке. Вайс стоял в дверном проёме, весь вытянутый и угрюмый, держа в руке плащ. - Какую шутку? - Он приписал к списку покупок шнапс. - Думаю, для него это была не шутка. - Не самое полезное знакомство. - Уж какое есть, - пожал плечами Генрих, - зато с ним просто: ничего от тебя не требует… - Вот, - сказал Вайс, и глаза его за стёклами очков еле заметно заблестели, - именно в этом твоя проблема, Генрих Шварцкопф. Ты плывёшь по течению, поддаёшься низменным страстям. За собой не следишь, общаешься со всякими проходимцами, которые тебя тянут ещё дальше…Надо ведь за ум браться, меняться в лучшую сторону, самому управлять своей жизнью, а не надеяться на дешёвое симулянтство и чужую доброту! Генрих неверяще усмехнулся и встал с табурета: - Ты чего тут разошёлся, посудомойщик? Без тебя, думаешь, не разберусь? Меняться в лучшую сторону, ишь ты какой правильный! На себя бы посмотрел, черти что, у меня престарелый дед и то лучше одевается, волосы как корова зализала!.. - Я не собираюсь это выслушивать, - льдисто процедил Вайс. - И нечего. Сделал что надо и давай, адью. - Удачи в болоте. Сбитые каблуки старомодных ботинок глухо застучали по коридору. Генрих презрительно поморщился, упер руки в бёдра, оглядываясь вокруг, будто бы что-то ища. Душу заливало густой и липкой мутью, хотелось то ли выплюнуть её, то ли оттереть, а она всё прибывала. Гулко хлопнула входная дверь, и этот звук словно вырвал Генриха из оцепенения. Он бросился по коридору и за дверь. - Йоганн, стой! Вайс стоял на лестничной клетке пролётом ниже и застёгивал пояс плаща. Генрих в два прыжка одолел лестницу и вцепился в плечо Вайса хваткой утопающего. - Йоганн, прошу, помоги мне. Голос его срывался, словно от длительного бега. Йоганн отшатнулся и поджал губы: - Что на этот раз? - Ты прав, я гибну. И я не выберусь сам. - Я тебе не наивная девица-красавица, чтобы на шею тебя пускать. - Да вижу что не девица и не красавица, но мне ведь некуда больше идти! - И кто в этом виноват? Только ты сам. - Ты не понимаешь, у меня ведь всё раньше было, спорт, награды, жена, цели, а сейчас и самого себя потерял, ничего не могу! Ни свои желания понять, ни работу полюбить, ни даже влюбиться… - Надо работать над собой и своими чувствами. В этом радость существования. А не перебиваться подачками от других. Йоганн повернулся, намереваясь уйти, но Генрих схватил его за рукав и посмотрел на него взглядом озябшего дворового пса: - Научи меня, пожалуйста. А может и я в ответ чем помогу. Вайс поднял взгляд и посмотрел в его зелёные глаза, стараясь за похмельной поволокой вчитаться в глубокую болотную муть. В голове бился нестройный хор, где одни голоса причитали, другие уговаривали, третьи ругались, четвертые воспевали. - Чем поможешь? - Чем скажешь. Если и было что в его работе, чем Йоганн Вайс истово наслаждался все эти годы, так это той властью, которую он держал над своими лучшими агентами. Это были люди, полностью от него зависимые и искренне ему благодарные, выпестованные им и пышущие верностью. О том, кто именно работает в его сетке, знали только он сам и его досье, закрытое в подвальных сейфах. Вайс не был честолюбив — ему хватало успешных анонимных отчётов и того восхищения, которое в редкие личные встречи с агентурой он видел в их взглядах. Возможно, это был лишь пробившийся сквозь подъездные окна лучик солнца, но Вайсу показалось, что в нефрите глаз напротив забрезжило знакомое сияние. - Жди в следующую субботу. И никакого утреннего пьянства! *** Приехав домой, Йоганн сразу обратился к полке, где стояли книги по саморазвитию, выбрал несколько штук и засел с ними за стол. Этот Шварцкопф, конечно, сам по себе никчемный малый, говорил внутренний вербовщик, но через него можно получить лазейку на шарикоподшипниковый завод — и не к скучающим бюрократам, а к самому что ни на есть пролетариату, и пресекать антипартийные настроения там, где они могли быть наиболее взрывоопасны. Вайс был ещё студентом, когда в советском Новочеркасске произошёл и был жестоко подавлен бунт рабочих. Тогда он уже работал информантом для Штази, и поэтому про инцидент, тщательно скрываемый от общественности, ему стало известно. Пораженный произошедшим, юный Вайс преисполнился уверенности, что для того, чтобы не допустить подобного, нужно тщательнее контролировать настроения в гуще рабочих масс, в которых недовольство бывает подобно метану в шахте — совершенно не заметно, пока не взорвется. “Не было у тех людей счастья”, грустно сказала его мать, узнав про Новочеркасск. “ У рабочих или у тех, кто стрелял?”, спросил её тогда Йоганн. “Боюсь, что и у тех, и у других.” В болотах тоже много метана, хитро заметил один из голосов. Да, со Шварцкопфом придётся поработать очень основательно — иначе будущая лазейка окажется ведущей в никуда. Или взорвётся. Вайс вытащил из стола чистую тетрадь, прошелся рукой по тонкому переплёту, приминая его, чтобы обложка не мешала работать, и аккуратными крупными буквами вывел наверху листа: “HS: путь к саморазвитию”.