Ищу тебя, любовь!

Заложив руки за спину, Шэнь Цинцю с удовлетворением наблюдал, как менялось лицо Шэнь Юаня. От первого удивления к неуверенной виноватости. Впрочем, затем он собрался и ответил вполне достойно: – Я навестил главу Юэ, чтобы спросить о причинах твоей злости. Сейчас здесь никого нет, не ждёшь же ты, что я снова буду просить о наказании. Огрызается. Шэнь Цинцю мог бы приятно удивиться, но всё дело было в щенке Ло. За себя Шэнь Юань бы смолчал. К сожалению, этот порок в нём представлялся неискоренимым. На самом деле, Шэнь Цинцю не был зол. Не был сильно зол, по крайней мере, потому что не осталось такого, чего Шэнь Юаню ни в коем случае нельзя было о нём узнать. Сама идея выспрашивания за его спиной раздражала, но глупо было ожидать бережного отношения к себе, особенно после того, как Шэнь Цинцю прилюдно сорвался на проклятом демонском ублюдке. Но, о чём они разговаривали так долго, хотелось бы знать. Всегда важно понимать, что известно людям вокруг. И, кто знает, вдруг они и правда додумались, сумели понять? У самого Шэнь Цинцю не было даже предположений, только смутные ощущения, что взрывались жгучей яростью, разнося его самообладание на куски. – Мне казалось, глава Юэ, говоря о прошлом, двух слов связать не может. Но для тебя, так понимаю, он сделал исключение? На лице Шэнь Юаня отобразилось специфическое выражение неловкости и сочувствия, которое ясно давало понять, что намёк на неспособность главы Юэ говорить был им прекрасно понят. – Кажется, он сказал мне всё, что мог, – уловив своим поразительным чутьём, что бури не предвидится, Шэнь Юань успокоился, – И, кстати, глава Юэ знает теперь несколько больше о других мирах, о книге, обо всём этом. Тебе придётся ещё говорить с ним. Уверен, у него остались вопросы. Без участия сознания заключив их талисманом в купол тишины, Шэнь Цинцю сам не понял, как преодолел расстояние между ними. Схватив этого Шэнь за ворот, он подтянул его к себе. – Ты рассказал ему?! – прошипел он, с отвращением чувствуя, как ужас, который он ощутил, просачивается в голос. – Я не говорил о сюжете! Только о самом существовании книги, о демонах и о другом мире! Правда, похоже. Хорошо. Шэнь Цинцю отпустил его. – С этого надо было начинать. – Кто ж знал, что ты так нервно отреагируешь? – ответил Шэнь Юань, поправляя одежду, – Но ты думаешь, это настолько серьёзная проблема? То есть я решил, что для будущего Ло Бинхэ лучше молчать, и порадовался потом, узнав больше, что не стал сыпать соль на рану. Но чтобы ты так испугался... Что могло случиться, если бы он узнал? Бросив взгляд на изящную арку, ведущую в сад, Шэнь Цинцю раскрыл веер. – Понятия не имею, – признался он, – И не хочу иметь. Юэ Цинъюань сумасшедший. Отчаянный безумец. Он притворяется адекватным, и делает это так искусно, что никто не видит правды. Равновесие, существующее сейчас, должно быть сохранено. – Тогда нам, пожалуй, стоило бы перестать говорить об этом здесь, – нервно сказал Шэнь Юань, тоже оглянувшись на арку. – Да, – согласился Шэнь Цинцю, незаметно снимая барьер тишины, – Идём. Нечего привлекать к себе ещё больше лишнего внимания. Снова Шэнь Юань подал голос только на пике Цинцзин, в Бамбуковой хижине. – Но всё же, что случилось сегодня между тобой и Ло Бинхэ? Он ведь ничего не сделал, просто пришёл ко мне, потому что я ему предложил. – Мне всё равно, что он делал или зачем пришёл, – сухо сказал Шэнь Цинцю, – Но этот Ло знает, ему лучше держаться от меня подальше. Если смеет попадаться мне на пути, должен быть готов к последствиям. Таким было негласное правило сосуществования, сложившееся между ними. Случай, замеченный Шэнь Юанем, был всего лишь одним из ряда происшествий. Шэнь Цинцю мог говорить с ним. Мог давать и проверять задания, поручать работу. Но для этого ему нужна была подготовка, сталкиваясь же с демоном внезапно, он неизменно выходил из себя. – То есть ты ударил его просто так? – спросил Шэнь Юань с явным возмущением в голосе, – Только потому что увидел его? – Да. И, попадись он мне снова, я снова ударю его. – Почему? Ты зол на него? Или старые привычки дают о себе знать? Он больше не твой ученик, ты не можешь подвешивать его в сарае, и это тебя настолько бесит? Он был неправ. Но отвечать резко было нельзя. Потому что Шэнь Юань мог помочь ему разобраться. Шэнь Цинцю давно не сталкивался с запретами со стороны своего сознания. Зачастую он знал, чем они были вызваны, и мог работать над избавлением от них. Однако, в этом случае он не справлялся один. Пусть меньше всего он хотел позволять причудам разума управлять им, без понимания совладать с ними не мог. Но Шэнь Юань, который в своё время естественным образом, не задумываясь, привёл в порядок его режим дня и энергетику, избавив его от опасности искажения, вечной усталости и частично от ненависти к себе, мог снова подсказать путь к исцелению. Сейчас недостаток информации мешал ему прийти к определённому выводу, и потому Шэнь Цинцю должен был заставить себя объясниться. Изложить то, что никогда не стал бы даже пытаться раскрыть кому-то другому. – Считаешь, я ненавижу Ло Бинхэ так долго? Он не значил много для меня. Этот крысёныш даже не был первым или единственным учеником, которому я решил отказать в обучении. Все, кто были слишком дерзкими, самоуверенными или... – здесь он позорно замолчал, но через силу вынудил себя продолжить, – обладали талантом, с которым я никогда не мог бы сравниться, покидали пик. Я причинил бы вред своей репутации, прогоняя учеников открыто, потому создавал условия, в которых они сами не желали оставаться. Ло Бинхэ досталось больше прочих, потому что он отказался уходить. Он стал вызовом моей воле, тварью, от которой никак не выходило избавиться. Чем дольше он продолжал бороться, тем дальше я заходил. В событиях тех лет нет его вины, и я никогда не думал иначе. Нет, моя давняя слабость не влияет на моё отношение к нему сейчас, в этом я убеждён. Говорить было, что сдирать корку с подсохших ран. Но Шэнь Цинцю не закрывался веером, хоть и сжимал его до боли в пальцах. – Ты пугающе и нехарактерно откровенен, – сказал Шэнь Юань, – Шэнь-гэ, жизнь не готовила меня к такому. Выглядел он растерянным, думать даже не пытался. – Ты хочешь найти ответ, – терпеливо напомнил ему Шэнь Цинцю, – Мне он нужен не меньше. Продолжай. – Ты же понимаешь, что я и близко не обладаю навыками, нужными, чтобы помочь тебе, правда? Навыками? Для работы с сознанием? Исправление воспоминаний или нечто подобное? – Мне не нужно твоё вмешательство в мой разум, – твёрдо заявил Шэнь Цинцю, – Достаточно твоего способа мыслить. Он иногда приводит к неожиданно полезным результатам. – Как скажешь, – со вздохом произнёс Шэнь Юань, – Тогда может ли дело быть в том нападении? Если ты не можешь забыть тот случай, это вполне можно понять. – Нет, – снова ответил Шэнь Цинцю, – Я не забыл, это верно. Но его отношение ко мне в то время не могло быть иным, что вполне естественно. Я сам лишил его уважения к себе, показав ему свою ущербность. Причины его поведения мне понятны, важнее, чем его враждебность ко мне, всегда была величина угрозы, которую он представлял собой. Тогда она была чудовищной. Теперь же зверь приручен, и пока этого достаточно. Я, разумеется, найду множество способов заставить его заплатить, но ни для меня, ни для него в этом нет трудностей. – А что, если книга?, – предположил Шэнь Юань, – У меня был сон о... Ну, о концовке, а у тебя мои воспоминания, и, может быть, одно на другое как-то наложилось? Это была новая мысль, по-своему интересная. Но, он пережил такое, пусть и во сне? Снова Шэнь Цинцю убеждался, мягкость Шэнь Юаня была его силой. Подобно тростнику, он склонялся, подчиняясь порывам ветра, но при том оставаясь несломленным. – Это воспоминание мне недоступно, – что к лучшему, – И нет смысла страшиться такого исхода. Я не боюсь Ло Бинхэ. Я даже не испытываю к нему ненависти. После воскрешения он просто... Выводит меня из себя одним своим видом. – То есть, хочешь сказать, сейчас он действует на тебя не так, как прежде? Что-то изменилось не в тебе, а в нём. Думаю, это может быть правдой. Так в душе думал и Шэнь Цинцю. Но зная, что не может полностью доверять себе, был удовлетворён, получив подтверждение со стороны. Шэнь Юань тоже заметил. Само отношение Ло Бинхэ к Шэнь Цинцю после возвращения к жизни было отвратительно, невыносимо неправильным.