Из пленницы в пленительницу

      Князь Радмир с пленницей Фаридой, телохранителями Усыней и Всеславуром и четырьмя дружинниками под предводительством Горислава прибыл в походный стан, раскинутый среди бескрайних степей буквально в чисто поле. Сутолока охватила всех находящимся там. Причиной послужила пламенная речь князя перед станом: — Сей поход на половцев поганых объявляю успешно завершённым! В ходе него мы взяли двух пленных, отобрали урожай у пяти земледельцев, захватили одного коня, а также зарубили с полдюжины супостатов окаянных! Итог неплохой, намного лучше, чем в прошлый раз! Князь Заполья гордится вами, витязи мои! Продолжайте все до единого оставаться такими же смертоносно твёрдыми воинами и храбрыми молодцами! Пусть ваши жёны и отпрыски, отцы и матери вдобавок к остальным предкам и потомкам, восхвалят вас и восславят ваши бравые имена! Ура! — Ура, ура, ура!!! — троекратно прогремел стан густым хором. — Да здравствует милосердный княже Радмир Заполецкий!        До этого времени лагерь мирно дремал, но после этих слов превратился в взбаламошенный муравейник, кишащий обеспокоенными муравьями. За это время Фариду никто даже не удосужился освободить из путов проклятущего полотна. После утех на лесном озере её привезли обратно в стан и, не разматывая из пыльного плена, бросили, будто непоседливый хлопец кидает в сторону свою нелюбимую куклу. Невольница уже было приготовилась к тому, что князь снова возжелает её. Но вместо очередного акта Радмир ходил по сторонам, общался со Всеславуром, отдавал какие-то приказы Усыне, и вскоре они вдвоём подняли Фариду, вынесли из княжеского шатра и усадили на Горыню. Только щас она заметила, во что превратился стан. Галдящие на неясном наречии славянские ратники складывали свои палатки и погружались каждый на своего коня. Человек семь из дружины князя помогли его воинам разобрать и убрать пышный шатёр Радмира.        Наконец обоз тронулся в путь.        Погода заметно испортилась: если ранее из-за кромки светлых облаков проглядывало светило, то теперь оно полностью скрылось в завесе туманного мрака. И чем дальше продвигались русичи, тем ближе они становились к вонючему смогу, который сливался с туманом, витающим в воздухе, и доносился порывами попутного ветра с близлежащих болот. — Тьфу… Ну и смрад здесь стоячий! Видать, где-то рядом гнилое болото… Куда скрыться от него?! Некуда нам деваться отсюда! — переговаривались между собой русы.        Фариду тем временем волновало кое-что иное… Она ощутила зов природы, а именно желание утолить голод с сопутствующей жаждой и справить нужду. В последний раз девушка ела кобылью печёнку утром прошлого дня, запив завтрак свежим кумысом. Тогда она даже не догадывалась, что ей придётся забыть о сытном завтраке на долгое время…        Но ежели человек может обойтись семь дней без пищи и несколько без воды (сегодня она тайком попила освежающей водицы из озерца), то желание помочиться перекрывало все остальные потребности. Поэтому Фарида принялась как-то объяснять Радмиру жестами, что ей нужно сходить до ветру. Как ни странно, Радмир понял, и вскоре весь обоз остановился по его распоряжению. — Слыхали, мужи?! Половецкая курва хочет посикать! — вскрикнул он как можно громче.        Почти все покатились с похабного смеху. — А найдётся ль из всех средь вас один, кто захочет препроводить блядюгу в сторону и выбить из неё всю ссанину?! — прогромыхал князь.        К величайшему удивлению всех вперёд подался телохранитель Радмира, Усыня. Освободив девушку от полотна, он нацепил на неё всё тот же ошейник с цепью и повёл вперёд.        Не доходя пятнадцати аршинов и трёх пядей до половины версты, витязь завёл Фариду в плотные заросли камыша, которые скрыли их от посторонних глаз. Впереди виднелась источавшая на всю округу невыносимым смрадом трясина, булькая восходящими со дна пузырями. — Ссы, шлюха, да поскорее! — ревнул надсмотрщик так громко, что его наверное слышали даже в обозе. — Весь стан из-за тебя одной стоит-постаивает!        Фарида, изрядно напуганная внезапным рёвом здоровяка, от неожиданности грохнулась всем телом оземь. Её шею пронзила боль холодных поцелуев, оставленных остроконечными шипами. Лицо вошло прямиком в зловонную жижу, что опоясывала поверхность вместо привычной твёрдой почвы. Слёзы, вызванные бесчеловечным унижением, хлынули солёным потоком из глаз сами по себе. А по полусогнутым ногам на землю потекли струйки мочи. — Вставай, давай! — похабно заржал Усыня, но тут же, недовольный неповиновением, перешёл на злой тон: — Встань, сука, немедленно! Встать, тебе говорят!        Фарида, подбирая подол хламиды, чтобы надзиратель не мог увидать её наготы, привстала и жестами объяснила об окончании процесса. Усыня, отвесив ей лёгкий шлепок по лбу, двинулся обратно. — Эх, жаль, что князь запретил к ней прикасаться, — сам с собой ворчливо общался он вслух. — А то я бы ей не костяшками по челу заарканил, а отодрал бы жопой к верху себе на потеху! Засадил бы с такой силищей богатырской, что пожалела бы половецкая блядь, что на свет выродилась!.. Так и сказал: «Уж вздумаете, Усыня и Всеславур, собственность мою покалечить, от вас одни кишки по закоулочкам останутся!»… Я, Усыня, Аботуров сын, всегда служил, служу и буду служить князю заполецкому Радмиру, ибо его желание для меня сродни закону! Но с другой стороны… сдалась мне эта грязная мымра. Хотя на вид она пригодная, сейчас вся, сучка, в говнах измазалась, да и щёлка у неё небось воняет всякой тухлятиной гнилой…        Вскоре они вернулись. Радмир, увидев Фариду, с ног до головы покрытую болотной грязью, отказался вести её на Горыне, поэтому сбагрил её телохранителям.        Стан тронулся в путь. Усыня, державший поводья, сидел впереди и вёл своего коня достаточно быстро. Всеславур устроился сзади, утирая с девушки грязные ошмётки. — Надеюсь, Усыня не сделал с тобой ничего… — он замялся, — непотребного?.. — Не беспокойтесь вы так за меня, Всеславур, — равнодушным голосом отвечала Фарида. — Я же просто игрушка вашего дражайшего князя, меня может пнуть и использовать любой из вас… — Не говори чепухи, Фарида! — обиженно надулся Всеславур. — Нам княже строго-настрого воспретил с тобой сношаться. Я-то в похоти не заинтересован, ведь у меня супруга славная и потомство от неё есть. А вот Усыню ты плохо знаешь. Ему только волю дай закутить, да он разгуляется и станет подобен псу дикому, с цепи сорвавшемуся… — Впереди топи! — донёсся крик всадников, ехавших первыми. — Сбавить прыть! — тут же во всеуслышание повелел князь. — Это не впрямь трясина лютая, что засосёт и загубит! Если скакать тише, Перун соблаговолит нам в переправе и поможет удачно перебраться чрез неё!        Через считанное число мигов и пару сигов хлюпанье копыт, усиливаемое воющим ветром, по почве смрадных болот разнеслось на несколько вёрст.        Погода становилась всё хуже и хуже с каждым часов продвижения по нескончаемым топям. Солнце почти ушло в закат. Тошнотворная вонь вскружила головы и постепенно сводила с ума своей нарочитой навязчивостью…        В какое-то мгновение Фарида испытала странное чувство. Чувство чьего-то присутствия. Незримого, но отчётливого.        Затем она услышала, как со всех сторон слышны точно такие же звуки. Будто кто-то окружает стан, постепенно берёт в кольцо…        Опасения подтвердились, когда сквозь рёв шквалистого ветра, клацанье копытами по ярко-зелёной жиже, брань наездников и прочий шум пробился отчаянный крик: — На нас напали, братцы!