Бесконечная осень (Ты моё горе)

я рассказал ему всё

не оставив нетронутых трещин

про предательство и нищету

про печень что вечно болит

про бездонную пустоту

про наркотики и суицид

В толчке воздух пропитан густым прогорклым дымом. Серёжа зажимается в углу, глубоко затягивается, голова кружится, сигарета в тонких пальцах дрожит. Спрятаться комфортнее, реже достают, дай затяжку, оставь бычок, ну пожалуйста, мне не привозят, родаки кинули. Скорая, психиатричка, всё сон, думает он отрешённо, скоро закончится. Не смог, ну и хуй с ним. Рано или поздно выгорит. Испуганное лицо Олега, зарёванная Марго, звонки, санитары, шьют и не больно. Убирать из-под лежачих судно и мыть полы как-то не вкатывает. Таскать баки с едой тоже, с его телосложением это не лучшая идея. Курим одну утром и две вечером, выстраивается огромная очередь, общее мужское, постоянный шум и вибрирующее пространство. Палата, слава всему святому, почему-то трёхместная, повезло несказанно, в некоторых и по восемь человек лежат. Закалывают какой-то дрянью, хочется только спать, блевать и сдохнуть. Успел попасть на вязки на ломках, герой, недавно оттаскали за волосы, глиномес мерзкий, смешно до коликов. Смеяться только неохота. Забери меня домой, бесцветно просит он Марго, когда та приходит на посещение, раскрасневшаяся с улицы, с пакетом конфет, пачкой круассанов и двумя литрами вишнёвой колы. Она вздыхает с тоской, ну куда я тебя заберу, глупенький мой… Ты совсем мало лежишь, мы за тебя ужасно переживаем, вдруг ещё что-нибудь сделаешь. Серёжа разочарованно фыркает. Да ладно, не забирай, от меня одни проблемы. Нахер я вам нужен. Марго возмущённо даёт ему подзатыльник, нужен ты нам. Очень сильно. Но мы волнуемся, пойми ты. И порывисто его обнимает. Врач задаёт вопросы. Много вопросов. Серёжа расслабленно откидывается на спинку стула, ага, хотел сдохнуть, ага, смысла не вижу в жизни. И вообще всё страшно надоело. Рубинштейн, вроде так, берёт за руку, вкрадчиво что-то вещает, у Серёжи в голове только желание перетянуть себе горло петлёй. Ваши лекарства не помогают, кстати, кривится он, хуёво подобрали. Рубинштейн качает головой, курс лечения сложно подобрать с первого раза, да и лекарства имеют накопительный эффект, они не подействуют сразу в полную силу. Голос у него тихий и чуть охрипший, льётся в уши сладким мёдом, типа должен вызывать доверие, но у Серёжи только ещё больше крышняк съезжает. А чё вы мне даёте-то вообще? Рубинштейн мягко улыбается, а зачем вам эта информация? Постарайтесь довериться, мы ведь действительно стараемся вам помочь. Серёжа тушит окурок о щиколотку — здесь не осматривают, спасибо и на том. Пальцы в мелких ожогах, перехватывать последние затяжки, терпеть до утра. Издевательство какое-то, они нас на выдержку проверяют или просто лень лишний раз сигаретки раздавать? Повсюду кровища, Олег кричит в трубку, Серёжа блаженно плавает в пустоте. Туман змеится по комнате, искажает, прячет, густой, плотный, сдавливает голову в обруч. Здесь и сейчас — удушливая вонь, шум и крикливые санитарки за дверью. Вписки кажутся сказкой и культурной встречей на светском вечере по сравнению со здешним контингентом. Ещё и постоянно доёбываются с какими-то расспросами, а почему пытался вскрыться, а что случилось, а вот меня положили из-за того, что… Давай ты потом расскажешь, жалобно стонет Серёжа, дай почитать спокойно. Общения не хватает, чужие истории слушать прикольно, хоть как-то спасают от рутины, но иногда хочется покоя, умиротворения и гармонии от слияния с бесконечно вечным. Когда меня выпишут, доктор, устало спрашивает он на третий или четвёртый приём, нахер я здесь сижу вообще. Рубинштейн приторным голосом объясняет, что необходимо достигнуть хоть сколько-нибудь стабильного состояния, чтобы речь вообще могла идти о выписке, а вы ещё из острого-то не до конца вышли. А вам какая разница, закатывает Серёжа глаза, вам что со мной, детей крестить. Вы так уверены, что все хотят получить от вас какую-то выгоду, Рубинштейн снисходительно посмеивается. Накрывает его руку, безвольно лежащую на столе, своей, гладит старый шрам на запястье. Чё тебе от меня надо, гаденько вертится на языке, но Серёжа лишь хмыкает, а терапия всегда так проходит, интересно? Уверяю вас, если снова решу помереть, то напишу предсмертную записку, что во всём виновата занавеска, цвет которой мне не понравился. Рубинштейн лукаво улыбается, не в причине ведь дело, а в самом факте суицида. Врачи на то и врачи, чтобы не допустить вашей смерти, иначе зачем вас сюда привезли? Как мило, думает Серёжа. Как будто я не понимаю, что им просто лишняя головная боль не нужна, ещё и родственники могут бучу поднять, пропиздон пропишут. Я очень благодарен вам за заботу, доктор, елейно тянет он. Ты особенный, крепко обнимает его Олег, я никогда тебя не потеряю. Ха-ха, кисло отзывается Серёжа, таких дохуища. Нет, родной, Олег грустно смеётся, только ты. И люблю я именно тебя. Не люби, отрезает коротко Серёжа, я тебе не нужен. Посещение окончено, морщит нос молоденькая медсестричка. Олег смотрит на него с неподдельной болью в глазах, целует в макушку. Я обязательно приду в воскресенье, хорошо? Четверги и воскресенья. Серёжа помнит слишком хорошо, слишком ждёт, но делает вид, что ему насрать. Сердце бешено колотится, пока он смотрит на сгорбленную спину Олега, который быстрым шагом идёт к выходу вслед за медсестрой. В горле встаёт ком. Серёжа почти бегом возвращается в палату, падает на скрипучую кровать, утыкается лицом в подушку. С превеликим трудом сдерживает истерику. Пацан с левой койки (Серёжа никак не может запомнить, Миша он или Гриша) дёргает за плечо, эй, ты чё, чё случилось. Всё нормально, отвечает Серёжа, резко садится. Остальные спят, не буди. Всё нормально. Физически так-то отпустило, детокс, закормили транками, но психологически ломает до сих пор. Ощущений, красок, яркости, остроты и энергии критически не хватает. Серёжа тоскливо смотрит в окно. На зеленеющие деревья и на прогуливающихся вдоль забора голубей. Достаёт альбом, набрасывает что-то хаотичное, кривое и сюрреалистическое, шрамы-глаза, хочется кровью измазать, чтоб аутентичнее было, но в дурке это явно осуществить проблематично. Вениамин Самуилович затирает что-то за когнитивное бессознательное, подпороговое восприятие и искажённые автоматические установки. Полушёпотом объясняет, что Серёжа должен захотеть исправить ситуацию сам, иначе лечение окажется недостаточно эффективным. Серёжа кивает с чрезвычайно серьёзным видом, разумеется, доктор, я понимаю. Я буду прикладывать усилия. Нахуй усилия, как только выйду отсюда, сниму хату, врублю газ и нажрусь снотворного. Вы ведь не хотели умирать. Вы просто не могли найти выход. Не так ли? Серёжа неопределённо дёргает плечом. Ну, я хотел просто… перестать быть? Развоплотиться, короче. Потому что я не вижу будущего, не вижу в себе потенциала, не верю в то, что смогу стать счастливым. Рубинштейн ласково поглаживает по спине, вы справитесь, я знаю. А вы во мне заинтересованы, невпопад выдаёт Серёжа. Наши с вами взаимодействия, строго, но всё так же спокойно, это часть терапии, Сергей. Вам не стоит зацикливать внимание на методах терапии, лучше сконцентрируйтесь на улучшении своего состояния. По вечерам в комнате отдыха включают телевизор, чаще всего старые советские фильмы, пациенты стягиваются с разных палат гурьбой. Серёжа никогда бы не подумал, что будет так радоваться условному Шурику, но скука делает с людьми страшные вещи. А чем ещё здесь заниматься, мрачно думает он, в стену харкать? День сурка. Ранний подъём, курево, завтрак, очередь за колёсами, челлендж «найди-себе-занятие», обед, очередь за колёсами, тихий час, ещё один челлендж «найди-себе-занятие», ужин, курево, фильмы, очередь за колёсами, сон… Редкие встречи с Олегом и Марго оживляют хотя бы ненадолго, но после них становится хуже. Острое понимание, что они где-то за стенами этого места живут жизнь без него, отзывается глухой тоской. Рубинштейн говорит, что ему нужна изоляция для восстановления, что близких пускать перестанут. Ладно, безжизненно и сипло, как скажете, доктор. Внутри рвётся что-то тоненькое и хлипкое. Серёжа смаргивает слёзы, здесь лучше не чувствовать. А сколько я лежать буду по срокам, спрашивает он однажды. Вениамин Самуилович печально улыбается, столько, сколько понадобится, чтобы добиться более-менее стабильного состояния. Ясно, лет двадцать, думает Серёжа. Читает книжки, «Морфий» Булгакова запретили передавать (что вполне логично), зато почему-то пропустили Оруэлла. Правая койка скрипит, мужик с неё, вроде Саня, нависает над Серёжей, с интересом заглядывает в текст. Ну и скукотища, Уинстоны твои хуйня какая-то, мне вон правила баскетбола передали. И беззаботно ржёт. Угу, вежливо кивает Серёжа, увлекательно, наверное. И снова утыкается носом в книгу. Посещения реально запрещают, он выцепляет как-то широкую спину Олега в пожёванном пальто за стеклом, не может отвести взгляд. Рубинштейн рекомендует не думать о том, что осталось за стенами, сосредоточиться на себе. Серёжа о себе мнения не самого лучшего, но к совету пытается прислушаться, даже ощущения в теле разобрать в сончас пробует. Ощущения какие-то мерзопакостные. От однообразия хочется выть. Внутренняя дыра становится воронкой, пытается втянуть в себя любые ощущения, которые хоть как-нибудь отличаются от привычного распорядка. Серёжа ломается совсем, рубится в карты с чуваками в комнате отдыха на желание, проигрывает только на пятой партии. Расскажи, чё случилось-то у тебя, с широченной улыбкой спрашивает один из пацанов, теперь не отвертишься. Серёжа закатывает глаза. Жизнь тяжёлая. Это не ответ, возмущается пацан, нормально расскажи. Любимую футболку динозавры съели, глубокомысленно заявляет Серёжа. Да бля, проще ему предложить медсестру засосать, хихикает Миша-Гриша из его палаты. А пусть лучше тебя засосёт, парирует чел, как тебе идея? Миша-Гриша густо краснеет. Я чё, пидор, что ли? Да всё, ладно, пожалею тебя, снисходительно подмигивает Серёжа. Скучно мне стало просто, нажрался в слюни и решил по приколу вскрыться. Ему, разумеется, снова никто не верит, но выяснять можно до ночи, поэтому все синхронно вздыхают. Давайте на следующую раздавать, заебал. Настроение омерзительное, страшно хочется курить, до вечера ещё несколько часов. В палате жарко. Отовсюду доносится мощный богатырский храп. Серёжа втыкает в стену, вертит в руках карандаш, накатывает какая-то безнадёга. Думает, что не вернётся назад. Снимет квартирку на окраине, продолжит юзать и устраивать вписки, во всём виноват я сам, единственная проблема — это я сам. Морщится от отвращения. Внутри сплошная помойка. Открывает альбом, расчерчивает поле, играет сам с собой в крестики-нолики. Совсем ебанулся, ясно. В душе с другими дискомфортно. Серёжа моется в ускоренном темпе, проводит пальцами между отросшими волосами, кто-то отпускает шутку про его нездоровую худобу. Серёжа проглатывает. Почему вы такой редкий гость в столовой, мягко спрашивает Рубинштейн, ждёте, когда вам поставят зонд? Да просто есть не хочу, пожимает плечами Серёжа. Обязательно нужно, это тоже важная часть лечения… Хуй меня здесь вылечат. Договариваются, что он хотя бы завтрак будет посещать стабильно. От овсянки-размазни тошнит, Серёжа сплёвывает на край тарелки невесть как попавший в кашу камушек, запеканка пригоревшая, манка несладкая. Приходится запихивать в себя через силу, зонд в планы точно не входил. Жрать реально нет никакого желания, как будто голод не чувствует, но спасают сладкий крепкий чай и частые передачки — Серёжа хоть их с чем-то, отдалённо напоминающим удовольствие, поглощает. Он всё-таки вписывается в трудотерапию за лишние сигаретки, драит полы в коридоре, какой-то чмошник наступает на швабру, а ну-ка расскажи, за пидорство стыдно, что консервной банкой стать решил? Серёжа внутренне очень громко орёт, да чё у них за гиперфиксация на пидорах. Делает вид, что чувака не существует, пытается продолжить работать, но чувак уж слишком назойливый. Нет, хотел избежать встречи с тобой, мило улыбается Серёжа, но как-то не выгорело. Синяк на скуле заживает долго, героя-воителя отправляют на вязки. Что у вас с сексуальной жизнью, спрашивает Рубинштейн, вы действительно гомосексуальны? Серёжа медленно моргает. Допустим, а как это касается?.. Напрямую, дёргает уголком рта Рубинштейн, сексуальная активность важна для лучшего понимания картины личности. В какой вы позиции в постели? Удовлетворены ли вы своим партнёром? У меня теперь этого партнёра и нет, думает Серёжа. Засыпает он быстро. Разговор, утомительный и долгий, в памяти особо не откладывается, только отдельные моменты. Дыхательные техники, многообещающие прогнозы, крайне подробные расспросы, как и в каких позах он трахается. Надо написать Рубику благодарственное письмо, что в качестве примера горловой минет делать не заставил, весело думает Серёжа, когда выйду отсюда. Если вообще выйду. Снится какая-то хуйня, размытая и перегружающая. С утра дико болит башка. Гомон в толчке ситуацию усугубляет. Серёжа залезает с ногами на подоконник, прислоняется затылком к непрозрачному окну. Над философским вопросом, какова тогда цель существования этого самого окна, он решает не размышлять. По телевизору сегодня врубают музыкальный канал, Серёже едва удаётся сдержать порыв разбить этот самый телевизор, который на всю комнату отдыха вещает идиотскую русскую попсу. Он ретируется в палату, наконец-то ёбаная тишина, пытается рисовать, выходит какая-то мешанина. Выстаивает очередь за таблетками, сегодня почему-то измельчёнными в порошок (вы чё, мне настолько не доверяете), тошнотворную горечь запить маленьким стаканчиком воды не получается, в палате выпивает почти половину литровой бутылки. Мокрая плитка, шлепки по щекам, очнись, прошу тебя, я не смогу без… разумов… серг… попытка суи… риезжайте… быстр… жалуйста… Сон не идёт. За окном темень, Серёжа влезает в тапки, кровать протяжно скрипит, когда он поднимается. В кабинете напротив горит свет. Сегодня дежурство Рубинштейна, вспоминает Серёжа, ну хоть так время убью. Доктор, не спится. Давайте поговорим об этом, отрывает голову от бумаг Рубинштейн. Вам вспоминается что-то? Вы вините себя в произошедшем? А как ваш партнёр отнёсся к вашей наркозависимости? А к самоповреждающим действиям? Размеренно и тихо. Да нет у меня больше никакого партнёра, выдыхает Серёжа. Разве? Кто же тогда к вам приходил? Удивительно, что вы врач государственной дурки в России, а так спокойно обсуждаете со мной, что я ебусь с мужиками, хихикает Серёжа. Рубинштейн хрипло посмеивается, хороший врач не будет осуждать пациента за его ориентацию, это непрофессионально. Ну… Не понимает он меня, прикрывает Серёжа глаза. Никто не понимает. Я вас понимаю, шелестит в голове. Рубинштейн гладит его по волосам, дышит в затылок. Серёжа не шевелится. Я вас понимаю. А профессионально ли к пациентам приставать, с опозданием приходит в голову мысль с утра. Похуй, не ебёт же на столе, сам себе отвечает Серёжа. Может, у него действительно методы терапии такие. Чё такой задумчивый, спрашивает Миша-Гриша, выбрасывая окурок в дырку. А как тебя зовут, спрашивает в ответ Серёжа. Миша я, ты тут сколько уже лежишь, а до сих пор не запомнил, обиженно отворачивается он. Прости меня сердечно, но я завтра опять забуду. Миша ржёт, да ладно, бывает. Если я здесь ещё месяцок полежу, сам своё имя забуду. Серёжа смеётся в ответ. Я в блокнотик запишу и тебе напомню потом, если самого не выпишут. От скуки пухнет голова. Вениамин Самуилыч всё чаще приглашает на терапевтические беседы. Они засиживаются в его кабинете подолгу, иногда больше часа, Серёжа привыкает к ровному тону, покашливаниям, неудобным вопросам, невинному, но странному тактилу. Однажды прикола ради ответно трётся щекой об его пальцы, Рубинштейн округляет глаза за дорогущими очками, но делает вид, что ничего не было. Серёжа усилием воли сдерживает нервный смешок, абсолютно серьёзным голосом спрашивает, всё в порядке, доктор? Разумеется, что вы. А могу уточнить, совсем наглеет Серёжа, вы со всеми пациентами так общаетесь? У меня к каждому пациенту индивидуальный подход, изящно уходит от вопроса Рубинштейн. На улице моросит. Серёжа прижимается лбом к окну, рассматривает капельки на траве, мелкие лужицы, промокшую рыжую кошку, которая растерянно ходит вокруг дерева. В голове мелькает, что он чем-то на эту кошку похож. Такой же худющий, растрёпанный и потерянный. Ещё и рыжий. Да только вот кошка может куда угодно пойти, а Серёжин мир сейчас ограничен стенами дурки. Сдыхать уже не особо хочется, было бы неплохо, конечно, но и так терпимо. Вот выйду отсюда и посмотрю, чё делать дальше. Берёт с тумбочки пёстрый детский календарик, подаренный Марго, жирно закрашивает дату. Первое июня. День защиты детей. Да господи, меня б кто защитил… А так-то плюсы есть, хотя бы не в тюрьме сижу. Календарь есть даже, зарубки на стенах делать не приходится. В себе Серёжа видит сплошные минусы. Рубинштейн увещевает, мол, вы ведь такой необыкновенный, я редко встречал столь интересно мыслящих пациентов, зачем это самобичевание. Серёжа недоверчиво хмыкает. Спасибо, доктор, но я как-то не особо в это верю. Рубинштейн поглаживает его по предплечью, послушайте… Вы в раздрае с самим собой. Вам нужно объединить все части своего сознания в единое целое, научиться с этим работать. Научиться с этим жить. Щекочет дыханием ухо. Вы ведь умный мальчик, не сомневаюсь в ваших способностях. Помогайте мне, хорошо? И тогда сможете как можно скорее выйти отсюда. «Выйти отсюда» отдаётся жаром внутри. Хочу домой. Домой? А где мой дом? «Соединение частей сознания в целое» приносит только лишнюю рефлексию. Какие части сознания я должен объединить, если я не знаю, кто я и что я, отрешённо размышляет Серёжа, у меня вообще личность есть? Я постоянно надеваю какие-то маски, веду себя с разными людьми и в разных ситуациях по-разному, и что из этого искреннее? Всё это вообще пиздёж или просто какие-то куски меня? Вдруг я на самом деле… эта постоянная пустота внутри меня? И если я перестану придумывать личности на все случаи жизни, под всеми этими слоями окажется просто чёрная дыра? Вдруг всё, что я говорю и делаю, это притворство? И по сути я… ничто? Типа… никто не может сказать за меня, кто я и существую ли я. А иногда так хочется, чтобы сказали. Серёжа ловит что-то между паничкой и истерикой. Слишком много мыслей в голове роится в последнее время, идея с поиском себя оказалась чрезвычайно хуёвой. Запястья и щиколотки привязывают к койке слишком больно, в задницу делают укол, феназепамчик, наверное, безэмоционально предполагает он. Нахуя на вязки класть за паничку, он не понимает, но в общей перспективе значения это не имеет, всё равно не отвяжут. Вечернее курево отменяется. Он лежит так несколько часов, считает трещинки на потолке. В коридоре кто-то блюёт, санитарка матерится сквозь зубы, давайте я уберу, забавы ради предлагает Серёжа. Лежи, презрительно морщится она, деятельный ты наш. В кабинете отшучивается, домой очень захотелось, понимаете, доктор. Прекрасно понимаю ваши чувства, но больше, пожалуйста, в такие ситуации не попадайте. У меня на вас как на пациента большие надежды. Такие уж и большие, язвительно хмыкает Серёжа, что во мне такого? Вы удивительный мальчик с богатым внутренним содержанием, бархатным голосом уверяет Рубинштейн. Неужели вы до сих пор не задумывались об этом? Не особо, Серёжа пожимает плечами, всегда считал, что я просто приёбнутый. Иначе почему я здесь? Рубинштейн мягко улыбается. Вы обладаете редкой эмоциональной глубиной и поразительной способностью чувствовать, но это не слабость, а сила. Просто нужно научиться ею пользоваться. Вы делаете мне столько комплиментов, закатывает глаза Серёжа. Я искренне надеюсь, что вы прислушаетесь к моим словам. Вы колоссально себя недооцениваете, это удручает. В надзорной палате пиздецово. Слишком много людей, слишком мало пространства, невозможно ни почитать, ни порисовать, ни подумать. Только бесконечно пытаться вырубиться от скуки. Серёжа ловит себя на мысли, что скучает по Мише, смеётся с горечью. Ну, с ним хотя бы поболтать о чём-то можно, он не пытается сбежать из палаты через окно с решёткой, не достаёт с просьбами позвонить главврачу… А ещё он не дедушка, который использует утку в качестве туалета. Серёжа против дедушек абсолютно ничего не имеет, иногда даже сам кормит их с ложечки, но запахи всё-таки стоят не самые приятные. И обязательно медсестра круглосуточно на стульчике у входа в палату сидит, ковыряется в телефоне, прикрикивает на всех, кто смеет как-либо отсвечивать. Спасибо, что хотя бы курить и в столовку выпускают, иначе совсем ебанулся бы. Но при возвращении всё равно осматривают, он же опасный псих, ага. В родную палату переезжает через несколько дней. Миша встречает с таинственной хитрой улыбкой, а ты в курсе, что тебя выпишут скоро? Откуда ты знаешь, на выдохе спрашивает Серёжа. Пульс сразу повышается единиц на триста. Медсестрички в коридоре обсуждали, пожимает Миша плечами, говорят, что пятнадцатого отпустить должны. Странно, что практически сразу после надзорной решили выписать, растерянно изгибает бровь Серёжа, ты уверен, что они про меня? А, у нас же ещё десять Разумовских Сергеев Викторовичей лежит, виновато опускает глаза в пол Миша, извини, не подумал. Серёжа пихает его локтём в бок. Тебя-то когда выпишут, недоразумение? Миша разводит руками. Лечащий отвечать отказывается, говорит, типа, когда надо будет, тогда и выпишем, а пока сиди. Дай карандаш, просит Серёжа. Отрывает клочок бумаги от чистого листа в альбоме, записывает цифры. На, держи, а то забуду потом. Как выпишут — позвони, сходим на свиданку. Миша недовольно поджимает губы, но в глазах виднеется радость. У него чё, вообще друзей нет, задаётся Серёжа вопросом, но молчит. Да, в пятницу мы вас выписываем, подтверждает слова Миши Рубинштейн, параллельно заполняя какие-то документы. Если вы, конечно же, не решите устроить какую-нибудь выходку. И позвольте мне задать вопрос… Могу ли я быть уверен, что вы не вернётесь сюда в скором времени или не уедете на кладбище? Серёжа искренне улыбается. Не переживайте, доктор, сдыхать пока неохота. Интересно, что будет дальше, вдруг судьба великое счастье и миллиарды долларов подкинет. Рубинштейн улыбается в ответ. Как вы себя чувствуете в целом? Гораздо лучше, чем было, горячо уверяет его Серёжа, и я очень вам благодарен. Рубинштейн смотрит ему в глаза, чуть наклонив голову и прищурившись. Знаете, а вы ведь действительно особенный. Уникальный. И ваша боль, ваша уязвимость — это не недостатки, а достоинства. Ваша энергия — это магнетизм, который сложно игнорировать. Я не могу отделаться от чувства, что я вам нравлюсь, складывает руки на груди Серёжа. Может быть, хотя бы перед нашим удручающим расставанием откроете мне завесу тайны? Не в привычном понимании этого слова, едва заметно подаётся вперёд Рубинштейн, но если смотреть на это с примитивной точки зрения, то… Да, вы мне нравитесь. Надеюсь, что вы не планируете меня трахнуть, потому что я решительно против. Рубинштейн негромко посмеивается, не стоит волноваться, не планирую. Это слишком банально. Щелчок зажигалки. В туалете, как и всегда, толпа. Серёжа расслабленно закуривает. Кто-то спрыгивает с подоконника, ну чё, свалишь от нас скоро, принцесса. Серёжа выпускает ему дым в лицо, а что, ты будешь скучать? Скандал провоцировать не хочется, поэтому на ответное возмущённое бурчание он не реагирует. Хочется всё-таки съебаться на улицу, а не в заебавшую надзорную палату. Встречает Рубинштейна в коридоре, он затирает за необходимость приёма лекарств после выписки, да-да, я в курсе, спасибо за заботу. Медсестра притаскивает пакет, тебя ждут, передали уличную одежду, собирайся давай. Серёжа запрыгивает в джинсы, затягивает потуже ремень, меняет футболку на рубашку. Завязывает шнурки на кроссах, собирает волосы в тугой низкий хвост. Его провожают до двери, некоторые пациенты оборачиваются с завистью, некоторые безразлично проходят мимо. Миша подбегает в последний момент, ну давай, Серёга, не загреми сюда больше. На воле увидимся. Кстати… Хер его знает, когда встретимся, так что скажу щас. Хоть ты и педик, но парень ты классный. И крепко жмёт Серёже руку. Серёжа едва сдерживает смех, жмёт руку в ответ. Я на тебя свои сигареты переписал, но их мало осталось, так что не задерживайся здесь. На пороге — Олег и Марго. Серёжа вежливо улыбается им, спасибо, что пришли, что шмотки притащили, но поеду-ка я. Внутри что-то очень писклявое и глупое на высокой ноте вопит, что он опять всё портит, но Серёжа игнорирует. Он всё испортит, если останется, а если уйдет… То хотя бы им будет легче. Но уходить страшно не хочется. Куда, удивлённо хмурится Марго. Олег тяжело вздыхает, легко касается прохладными пальцами его виска, аккуратно заправляет за ухо выбившуюся прядку. Куда поедешь хоть, горе ты моё? Его голос разливается теплом по всему телу. Серёжа утыкается лбом в его грудь. Пахнет стиральным порошком и дезодорантом. Олег приобнимает за плечи, осторожно и ласково. Не знаю я, куда-нибудь поеду, неопределённо бормочет Серёжа. Марго нервно хихикает, ясно, долбоебизм не лечится. Предлагаю, чтобы это «куда-нибудь» было «домой», тихо смеётся Олег. Да нужен я вам там, что ли… Нужен, синхронно говорят оба. Солнце, ну у нас столько перспектив, умоляюще дёргает его за руку Марго, тебе больше не нужно дерьмо в зиплоках. Хотя бы попробуй? Серёжа визуализирует, картинки пролетают перед глазами. Порошок, облезлый подъезд, трах за дорожку, бьющая по ушам музыка, блевота под ногами, выламывает на отходах… Его брезгливо передёргивает, там грязно и мерзко. Здесь — два самых близких человека. Ну попробую, тихо говорит он, почему бы и нет. Никогда не поздно отказаться. И берёт их за руки.