Чарующая зима

— о, ты проснулся? — как только Федор уметил глаза парня, пробужденные ото сна, он вмиг убрал с его лба ладонь. — нет, я сплю... Осаму воздух казался смертельно сухим, присутствовало ощущение, что кислородом завладел огонь, и его тело вот-вот охватят огненные языки. — что ты делал? — резко, но слегка приподнялся Дазай, опираясь на логти. — что? что я делал? — Федор наклонил голову, делая вид, что не понимает о чем речь. — ну... — Дазай покоренно развел руками — не считаешь странным, что я только э-э... проснулся и ты тут? — ничуть. Дазай тяжело вздохнул. в комнате было тихо, за исключением тикающих настенных часов и всхлипов простывшего Осаму. — чаю? — тебя. — что? — только если с тобой, конечно. — Дазай ехидно ухмыльнулся. — я это и имел в виду. Достоевский поднялся, прошел к окну, порывистыми движениями рук раскрыл шторы. — не могу придумать, чего бы тебе поручить. — приподняв голову, он скрепил руки за спиной в замок. — все же ты болен. Федор тяжело выдохнул и неохотно повернулся к Осаму. — о-о, все в порядке!... со мной и не такое слу- — мне нужно идти. Дазай был ошеломлен словами приятеля, что перебили его говор, но он не подал вида. — куда? — ты что, оставляешь меня одного? — протянул Осаму, наигранно склонив голову. — как и все нормальные люди, но тебе это, вижу, незнакомо. Дазая задевали высокомерие и насмешка тона Федора. — пх...— а ты не так дальнозорок. — заткнись, а может замолчи, а может завали ебало? — произнес Федор на русском. — ... — Дазай удивленно прыснул. — я ни черта не понял. — еще не придумали языка, на котором ты будешь понимать элементарных вещей. Осаму выдохнул, разводя руки. — мне кажется, что мы сцепились из-за мелочи. — может быть. но мне все же пора идти. Дазай поднялся, когда Федор близился к двери, ведущей из комнаты. Осаму шатало, он чувствовал себя ужасно, но парень нашел в себе силы обвить руками грудь мужчины, обнимая сзади. — все таки лучше товарища мне не сыскать... — знаешь, твое мужеловство меня никак не покоряет. — Достоевский скинул с себя его руки, несильно налегая. еще несколько долгих секунд, упрямо проведенных поодаль друг от друга. Вскоре, мужчина ушел, оставив Дазая наедине с утренней зимней темнотой, тиканьем часов и лихорадкой. Осаму откинулся обратно на диван, расслабленно глядя в потолок. дышать удавалось с трудом, на ребра словно давило что-то объективно ощутимое, Дазай прикрыл глаза, потер руками лицо; все же, на этот день у него имелось уйма планов. стоило Осаму подняться, как он отлег назад. будто невидимый груз заставлял его опускаться назад, было ужасно холодно. голова болела, Дазай не при поминальные ни раза, когда удавалась простыть столь явно. и все же, за обезболивающими не потянутся не желая обделять друга, но по большей части из-за мимолетного наслаждения болью. — хули ты тут разлегся? — ... — м-м? — ... — Дадзай? — ... Федор приспустился на уровень лица Осаму, он мягко прикоснулся к его щеке. — ... он задумчиво поводил по коже ладонью, размахнулся и звонко ударил. — неужели, ты правда без сознания? — еще раз, один за одним Достоевский наносил ему звонкие пощечины. — ... мужчину все больше захлестывало волнение, но он не останавливался, казалось, им управлял припадок. — ... Федор неспеша проверил его пульс — ты же жив. —...а затем прислонился губами к шее Осаму и укусил. — ... из пораженного места струйками вытекала алая кровь, которую мужчине удавалось слизывать. — мхе... — ... острие зубов все больше впивалось в плоть, все больше горячей, бордовой жидкости, стекающей на пол. казалось, кровь уже было не остановить, из-за слишком глубоких ран. возможно, Осаму пробывал в сознании, но не поднимался, может, потому что ему нравилось? — ... мох. резко и порывисто: так непривычно было видеть Достоевского таким. в моменте он не был разгневанным, но был суровым, в его томных глазах четко отпечатывались мотивы. он надвис над Осаму, вглядываясь в белое лицо, ехидно и доминантно ухмылялся; снова примкнул к теплой шее, пред этим, предупреждая, ерзал нежными губами по нетронутой коже. Федор впивался в горло все сильнее, но осторожнее, аккуратнее, но острее. лицо Осаму одолевали мимолетные судороги, он сжимал простынь вспотевшими, побледневшими пальцами. Дазай тихо вскрикивал, протяжно постанывал и взвывал, Федор замечал это и, подразнивая, кусал его непрестанно и негромко усмехаясь. становилось невыносимо душно и тесно, Федор осознал, что разум захлестывало желание стянуть с Осаму всю одежду и заставить их тени слиться. не выдерживая очередной волны болевого порога, взлохмоченный парень воскликнул: — меня это совсем не заводит, Федь, больно... — как только полностью перестанешь сопротивляться, я прекращу. — шептал Достоевский. — ты угробить меня вздумал? — а ты не того желаешь? Дазай распахнул глаза. — ты... х-хочешь... оборвать грань между моими жизнью и смертью? ты обещаешь прикончить ме-еня?!... — с фанатичной одержимостью произнес возбужденный Осаму — что? — Федор мгновенно подхватил инициативу. — о, верно. — мужчина приблизился к лицу Дазая, произнося слова, которые касались его губ. — я бесследно и безболезненно окончу твою жизнь, если ты отдашься мне. — я ведь уже?... — что? — просто бери, и... — и?... — Федор ехидно склонил голову. — меня. — я не понимаю твоих намеков, милейший... о-о, совсем никак... может ты прямо скажешь? — убей меня, Достоевский, не жалея сил! — глаза Осаму заслезились, он вмиг стал одержим излиянием собственных слов... — перегрызи кожу моих запястьев подобно чумной крысе, пожирающей живое тело! — от импульсивных и резких слов, Осаму невзначай обплевывал слюной Федора — окончи мои страдания... Достоевский молча протер лицо тыльной стороной ладони, сомневаясь в дальнейших действиях. — ...а уже когда я сдохну, можешь меня трахнуть. — думаешь, это станет моей мотивацией? алиби? — Федор приподнял руку Дазая, развернул к себе ладонью, от чего парень напряг руку, сжав пальцы в кулак; вмиг в глаз бросились множество выступивших цветастых жилок. — ты же идиот... — мужчина изумленно обратил внимание на то, какое количество широких шрамов покрывало тонкую, изящную руку в районе запястья. он неохотно потянул ее на себя, впился зубами в холодную, бархатную кожу. во рту отразились вкус крови, яркий привкус железа и горькое тепло на корне языка. — и еще одну. — радостно протянул Дазай, тыкая в лицо Федора нетронутым запястьем. мужчина послушно впился в руку, повторил махинацию для точности, желая таким же образом разорвать его запястье, задев вены. Осаму лишь тихо постанывал и блаженно улыбался, наблюдая за движениями полузакрытыми глазами. Федор не стал скрывать паники, осозная, что Осаму покинуло сознание. его тело было расслаблено, глаза прикрыты, на лице отражалась все та же мягкая улыбка, а из запястьев неугомонно хлестала кровь, впитывающаяся в спальное белье. мужчина предварительно заботливо стянул окровавленную футболку с возлюбленного, ради удобства, для того, чтобы без проблем обмотать рваные раны. Достоевский залез поверх безжизненного тела, покрывая лицо мимолетными, резкими поцелуями, едва касающимися кожи. он знал, что возлюбленный не покинет его, громкий пульс не мог обманывать, кровь не стекала, но Федор все же был слегка взволнован. времени, потраченного на яростные укусы было меньше, чем их самих: тонкие увечия от зубов на обеих запястьях, небольшие, идущие вдоль предплечьев, спрятанные под тчательно охвативших руку бинтами, которые, торопясь, наложил Достоевский, то же самое можно было сказать о покусанной шее. обвив торс возлюбленного руками и прижавшись со всей нежностью, Федор попытался внушить себе, что провалится в сон не было бы лишним.