Воскресный день
неба еще не коснулось утро, на часах медленно стекая, шел пятый час утра.
— опять я не сдох, ну и скука... вальяжно подложив под голову обе руки, Дазай с издевкой тянул слова. — знаешь, Осаму.
— а?
Осаму пробудился ото сна совсем недавно, а Достоевскому пришлось выпить несколько кружек крепкого чая ради того, чтобы удаленно дописать рабочий проект. хотя он в любом случае не сомкнул бы глаз, каждые пять минут забегая в комнату и чутко проверяя пульс парня, лежащего без сознания.
— неважно.
пытаясь скрыть дрожь рук, Федор скрестил их на груди, сидя на кровати и опираясь спиной о стену. Дазай ухмылялся, не пойми чему. как кот. — ты идиот, Осаму.
— пф.
— ... ты в действительности предпологал, я бы позволил тебе иссякнуть? тот перевел взгляд на Федора. — а в вашей чертовой хрущевке и на смерть разрешение нужно?!
Достоевский усмехнулся. — пожалуй, в каком-то роде.
комнату снова заполнила напряженная тишина, которую прерывали астмические вдохи Осаму. — ты упомянал о том, что ходишь в церковь по воскресеньям. Достоевский прыснул.
— ты болен и чувствуешь себя ужасно. никуда ты не пойдешь.
— ты это мне внушаешь?
— ты идиот, Осаму.
Дазай потер глаз. — не оставляй меня снова одного... — он наигранно тянул гласные.
уличную темноту медленно, плавно сменял свет солнца, облака обретали ядрено-малиновый оттенок. рядом никого не было, лишь две тени, что быстрым шагом преодолевали скользкую поверхность заснеженной земли. Достоевского уговаривать не пришлось, он принял факт того, что Дазаю хотелось распить бесплатного вина, а не резко принять местную веру, поэтому из верхней одежды дал ему то, что потеплее, и заставил следовать за ним. — если что, мы незнакомы.
— я так ужасно выгляжу?
— можешь притвориться глухонемым.
— не приму к сведению.
Федор был взволнован, а Дазай неизменчиво невозмутим, он ухмылялся. после холодящей кожу погоды, колющий мороз сменился теплой, жаркой температурой стоящей в строении. было душно, голову вскружил аромат жженого воска. Дазай огляделся; лавки всюду были заняты людьми в скромной одежде, они оглядывались на двоих пришедших, Осаму становилось душно. глядя на Достоевского, большинство покоренно кивали, единицы подходили, желая пожать руку, кто-то обнимал, от чего Федор скованно и кратко касался в ответ, натянуто улыбнувшись. на Дазая большинство глядели с призрением. — мы уж вздумали, с вами что-то произошло, Федор!... обычно вы приходите в первую очередь. — бросил пожилой мужчина.
— жив, здоров.
Осаму ухмылялся тому, как обходительно и едва лицемерно вел себя Федор с окружением. не желая дожидаться товарища, Дазай скинул пальто, захватывая его в руки и присел на свободную лавку, ложа одежду на колени. он устроился, развернулся, дабы найти скучающим взглядом Достоевского; на ряду почти никого не было, кроме нескольких мужчин, непоколебимо наблюдающих за оркестром. Дазай вздохнул, переведя взгляд на церковный хор: они готовились к выступлению, выходит, Достоевский вовсе не опоздал.
— как ты? — спросил его Федор, усаживаясь рядом.
— тут... мило.
— рад, что тебя впечатлило. — на японском, Достоевский говорил с Осаму вполголоса. Дазай расслаблено откинулся на деревянную спинку.
— почему ты ходишь сюда?
— ...
Осаму отвел взгляд. — ясно.
Федор прокашлялся.
— хотя нет, не ясно. — Дазай почесал затылок.
— замолчи, пожалуйста.
началось выступление. массовка всюду замолкла, а здание охватило дивное пение хора. Достоевский завороженно наблюдал за множеством людей, а Осаму понятия не имел, о чем они поют. Дазай скучающе прикорнул на плечо Федора, от чего мужчина насторожился, но скидывать голову не стал. — Федь...
— чего тебе?
Дазай вздохнул. — да так. ничего. — ты идиот.
— уже говорил.
медленно тянулись высокие ноты, быстро звучали мелодии скрипок и контрабаса. Дазай прислушался, начиная тонуть в красоте звучания. — откуда только они их взяли?
— ...
— жертвоприношения? — усмехаясь, протянул Осаму.
— верно, мы сжигаем неверных, особенно мигрантов.
— смешно то как. — по-детски обиженно прыснул Дазай.
— нет, просто забавно.
большую часть времени мужчины провели молча, наслаждаясь сменяющимися ритмами музыки. вскоре, выступление было окончено. музыканты машинально встали, а дирижер поклонился, люди разбрелись по местам, ожидая очередного церковного повеления. начались молитвы. к старому монаху, сидящему за длинным черным столом, подходили люди, в основном, это были мужчины с отекшими лицами, явно алкозависимые, того хуже. они каялись, рыдали, утыкаясь в ладони, сменяя друг за другом. молиться и заставляли детей, которые из всех сил пытались ускользнуть. очередь дошла и до Федора, он полушепотом предупредил:
— сиди здесь, не смей ускользнуть.
— Достоевский, Бог не ожидает!...
а Осаму, не кивая и не соглашаясь, понимая, что в его планах уж точно не сидеть тут лишний час, посмотрел по сторонам; он не стал ожидать подходящего момента и побрел вниз, в погреб, оставив пальто поверх дубленки Федора. узкий коридор, ведущий вниз, множество темных мелких ступенек, которые без труда преодолел Дазай. как не странно, вход в подвал был открыт, было достаточно дернуть ручку. темнота. темнота, в которой едва вырисовывались огромное множество винных бочек, рядом деревянные стелажи, на которых распологались банки, склянки, самые разные свечи и, кажется, коробки с лекарствами. глаза Осаму болели от такой сильной концентрации, он попытался наощупь найти выключатель, что было одной из самых глупых мыслей. похоже, помещение вовсе не было одаренно электричеством. Дазай убрал пальцы от холодной каменной стены, вздохнув. он потянулся за спичками, которые взял из большого множества коробков из дома Достоевского. Осаму взял длинную желтую свечку и разжег на ней огонь, теперь без труда можно было оглядеть местность. он подпалил низ свечи, что капнула на пол, поставил ее на ровную поверхность. все же, здесь было намного просторней, чем показалось на первый взгляд. не отрываясь от протяжной молитвы с книги, Федор оглянулся на пустое место. его охватила внезапная паника и стыд от такого очевидного исхода событий. но Достоевский все же невозмутимо продолжил чтение. Осаму набрал себе множество красивых, красных свечек, уж очень они приглянулись, и пахнут сладко; вскоре снова остановился на поиске винн. приспустившись на колени, Осаму приметил взглядом черные, прозрачные квадратной формы, и темно-зеленые бутыки. схватив первую попавшуюся, Осаму принялся импульсивно открывать алкоголь зубами, откручивать и выдергивать винтовую пробку. спустя несколько долгих минут и яростных порывов, Осаму радостно вскрикнул, сплюнув откусанную крышку и примкнув к горлышку. окончив крестное знамение, Федор кратко поклонился, вернул книгу и, торопясь, побрел в сторону погреба. Достоевский сжал руки в кулаки, со всей силы вжимая ногти в плоть ладоней, но внешне был обычайно невозмутим. услышав шаги в свою сторону, Осаму даже не отстранился от бутылки, осознавая, что это был Федор. он приоткрыл дверь, глядя на обнаглевшего парня, но почему-то внутренне Достоевскому совсем не хотелось срываться на нем.
— будешь? тут еще осталось...
— Дазай, нам стоит пойти домой.
— да-да... точно...
— как ты так быстро успел опьяниться?
— м-м.. это чудесно!... ты должен попробовать.
Достоевский приобнял Дазая, помогая преодолевать расстояние впредь, но Осаму не поддавался.
— Дазай, нам правда стоит уйти. уже поздно. — Федор взглянул в его глаза. — на улице темно.
вместо ответа и дальнейших действий Осаму нелепо схватил Достоевского за грудки и примкнул к его губам. Федор пытался сопротивляться и вырываться, но Дазай был сильнее. Достоевского окончательно захлестнуло паническое предвкушение, когда он услышал звонкие шаги в их сторону. — Ос-сам..! у-у! — Федор неприрывно пытался увернуться.
и все же, мужчины в черных платьях застали их прижатых к друг другу, рядом с открытым вином, страстно целующихся. в итоге, двоих выгнали на улицу, а Достоевского, несколько кажется, десятков раз прозвав разными нецензурными словами, не желали видеть в их секте более. Федор весь вечер был обескураженным и обреченным, хотя понимал, что почти никакой разницы это изгнание для него не имело. по пути назад, сильно стемнело, на улице в разы стало холоднее, а Осаму, падал на каждом шагу, утягивая за собой Федора. этот вечер был каким-то особенным, неясно чем именно, но он был приятным. Достоевского передергивало от этой мысли.
— спи. — Федор выключил свет, развернувшись к двери.
— Федя...
— ну чего еще?
— останься, а?
мужчина вздохнул. — зачем?
— мне обнимать некого.
— подушку обними.
