Ты в порядке, Каз?

Через две недели Инеж не выдерживает. Садится напротив, когда они с Казом остаются одни на кухне, перехватывает его взгляд. — Что случилось? — говорит она едва слышно, тоном, предназначенным только для него. — Случилось? — Каз отпивает из чашки чай — непринуждённо, но как будто пытаясь спрятаться в этом простом действии. Он знает, что Инеж не верит его нарочитой невозмутимости. А Инеж знает, что он знает. Они оба знают, и Каз чувствует неудовольствие всякий раз, когда приходится врать ей, и в то же время он не уверен, что хотел бы делиться хоть с кем-то. Какая-то часть его, ободрённая её присутствием, хочет, ждёт: «Спроси ещё». И Инеж словно бы в сговоре с этой частью, минуя официальное одобрение Бреккера. Она говорит: — Ты сам не свой. — Это неправда, — отвечает Каз, хотя и чувствует что-то вроде непонятного облегчения. Инеж смотрит в сторону, недовольно вздыхая. Почти как Нина, думает Каз. Всё-таки жизнь под одной крышей заставляет людей перенимать повадки друг у друга. Интересно, он тоже подвержен этому влиянию? Неужели, несмотря на все усилия, он так и не научился контролировать себя в совершенстве? — Ты можешь не говорить, если не хочешь, — кивает Инеж. — Я просто предложила. Она встаёт, моет за собой чашку и ставит на полку. Вытирает руки полотенцем, глядя куда-то сквозь, и потом всё-таки добавляет: — Но меня ранит, что ты считаешь меня дурой, недостойной твоего доверия. Разве я когда-то подводила тебя, Каз? Не дожидаясь ответа, она оставляет его одного. Каз не чувствует стыда. Не чувствует раздражения или потребности пойти за ней извиняться и убеждать в том, что Инеж здесь ценят. Что он ценит её. Она сама должна быть в курсе, они выросли бок о бок, они столько раз выручали друг друга и понимали всё без слов, что Каз бы мог назвать её самым близким человеком. Назвал бы сестрой, если бы был способен на глупости вроде привязанностей. Но даже Инеж не имеет права лезть в его голову. Каз позаботился о том, чтобы это место всегда оставалось его личной территорией. Допивая чай, он пытается перевести их разговор в рациональную плоскость. Возможно, Каз позволял себе некоторую рассеянность в последнее время, это правда. После встречи с Роллинсом ему многое надо было обдумать. Новые обстоятельства. Свои собственные намерения — сверить их с внутренним компасом. Он задавался вопросом, требует ли корректировки их первоначальный план, учитывая новые данные, и стоит ли вводить остальных в курс дела — сообщать им, что он встречался с Роллинсом и что узнал о наличии такой несущественной детали, как маленький сын. Несмотря на то, что последнее обстоятельство ставит под сомнение способность всей команды собирать информацию, Каз пришёл к выводу: нет, это не играет роли. Но Инеж всё равно заметила, что он недостаточно собран, и, пожалуй, правильным будет успокоить её. Он не соврёт — ничего страшного не происходит. Ничего такого, чего следовало бы опасаться. Каз стучится в дверь комнаты, которую Инеж делит с Ниной, и, получив разрешение, входит. Нина принимает душ, а значит, у них есть сколько угодно времени, чтобы поговорить, потому что именно столько занимают все процедуры, ритуалы и превращения Нины — вечность. Комната девушек обставлена довольно скромно, и всё же Нина умудрилась даже с минимальными затратами привнести сюда атмосферу завлекающего, соблазняющего уюта. Под потолком по диагонали прокинута гирлянда, на полу — дешёвый синтетический, но невероятно пухлый ковёр. На комоде стоят благовония. Каз никогда не испытывал нужды в подобном — только лишнюю пыль собирать. А всем запахам он предпочитает свежий воздух в окно. Инеж сидит на кровати, подобрав ноги, и откладывает книгу в сторону, когда он входит. — Я не сомневаюсь в твоей наблюдательности, — говорит он, прямо глядя ей в глаза. — У меня были проблемы со сном в последнее время. Ну, здесь он не солгал. — Есть причины? «Причина всегда одна». — Никаких серьёзных причин. — Ладно, — кивает Инеж. Совершенно очевидно, что она хочет сказать ещё много чего. И, будь она так же прямолинейна, как Нина, она бы прочла ему целую лекцию о том, как нельзя всё проживать в одиночку, и отмахиваться от проблем, и игнорировать вопросы собственного здоровья, и закрываться от друзей (на что Каз непременно скептически хмыкнул бы), и пренебрегать помощью. Но, к счастью, Инеж не такая. Она больше похожа на самого Каза, потому они и поладили практически сразу. Потому в приюте и держались вместе, игнорируя дурацкие намёки на то, что они — «парочка». Как примитивны бывают люди. Не утруждаются ни понаблюдать, ни включить мозги. — И я не считаю тебя дурой, — говорит Каз, наверное, более строго, чем следовало бы, но за сюсюканьем — это не к нему. — Хорошо, — Инеж посылает пухлому синтетическому ковру лёгкую улыбку и поднимает на Каза взгляд. «Извинения приняты», — говорят её глаза. «Я не приносил извинений», — отвечают глаза Каза.

***

Ещё в первый вечер Каз сделал на телефон снимок фотографии, которую нашёл в бумажнике. Никогда не знаешь, что может пригодиться в будущем. Понимая, что его психика отзывается на изображение этого мальчишки странными, раздражающими проявлениями, Каз с упорством мазохиста разглядывал его снова и снова — пока не перестал чувствовать что-либо по этому поводу. Пока его собственные неоформленные, неозвученные фантазии не скончались в муках в глубинах подсознания, так и не успев прорасти. Любым слабостям рано или поздно приходит конец, если быть с ними достаточно жёстким. Каз снова чувствует ясность в голове — не полную, но приемлемую. Остался нерешённым один вопрос. Бумажник нужно вернуть. И всю последнюю неделю Каз занимался поиском обоснований для этого. Чтобы показать, кто именно его украл? Роллинс не дурак, сам понял. Чтобы дать ему понять, что Казу от него что-то нужно? В этом нет никакого смысла. Казу не требуется от него ничего лично. Рано или поздно он добьётся справедливости. Роллинс повторно предстанет перед судом за то, что недобросовестность его строительной компании привела к гибели людей, и на сей раз доказательств будет достаточно. Но для этого им не нужно встречаться лично. Не нужно общаться. И бумажник здесь вообще ни при чём. Когда запустится процесс, Казу в любом случае придётся раскрыть свою личность — вот тогда он и увидит реакцию Роллинса на это, а пока… Какая разница? Но дурацкий бумажник мешает. Куда бы Каз его ни положил, он всё время чувствует его присутствие в комнате, как будто он насмехается или из ящика стола способен подслушивать разговоры. Паранойя какая-то. Выкинуть — глупо, но что теперь, молиться на него? Каз смотрит на оранжевую тиснёную кожу, прожигая, как будто эта маленькая вещь — средоточие зла, как будто всё, что он ненавидит в Роллинсе, сконцентрировалось в злосчастном кошельке. Надо вернуть. Но сперва немного позлить его хозяина. Он мог бы проникнуть в офис и незаметно оставить бумажник на столе секретаря. При большом желании и некоторой доле планирования — он бы даже попал к Роллинсу в кабинет и положил кошелёк в сейф. Было бы любопытно увидеть реакцию Роллинса, но это всё тщеславие, и Каз не стал бы рисковать только чтобы потешить своё самолюбие. В конце концов, с Роллинсом он не в игры играть собрался. Может, когда-то он и мечтал перебрасывать с ним мяч или поиграть в прятки, но эти мечты сбылись у другого мальчика. Казу стыдно за свои детские желания, но он не заметает их под ковёр памяти — наоборот, воскрешает со всей яркостью, словно давит пальцем в рану от пули, ковыряя и не давая зажить. Чем больше боли — тем больше гнева. А гнев даёт энергию действовать. Он вернёт бумажник, потому что ему не нужно ничего чужого. Каз хочет получить только своё — не больше и не меньше. Воздаяние — чарующие сухие и монотонные звуки голоса судьи, зачитывающего обвинительное решение. Каза не интересует материальная компенсация, ну, разве что немного, но никакие деньги мира не воскресят его семью. Никакие выплаты не сделают его счастливым и беззаботным мальчишкой, каким он был когда-то. До того дня, когда рухнувшая крыша торгового центра забрала у него всё, кроме жизни. Казу давно не жаль себя. Он тот, кто он есть. Номер Роллинса он помнит наизусть. Не то чтобы учил специально, просто у Каза отличная память. Феноменальная — говорили учителя. Наверное, гораздо проще и спокойнее живёшь, когда не наказан таким проклятием. Когда время милосердно вымарывает из головы картинки, ужасы, боль — всё то, от чего ты предпочёл бы избавиться. И не только от плохого: от неоправданных надежд и несбывшихся желаний тоже. От образов людей, которые казались воплощением добра и заботы, а потом исчезали навсегда. От запахов, от которых щемило в груди. От мягкого, спокойного голоса («Меня зовут Пекка. А тебя?»), от тепла его рук, стука его сердца, его дыхания, когда нёс Каза до машины спасателей, знаменуя своим присутствием невероятное — кошмар закончился. «Ты в безопасности», — сказал он, присев на корточки напротив Каза, закутанного в плед таким образом, чтобы он не видел собственную окровавленную одежду. Успокаивая разговором. Своими золотистыми глазами обещая, что всё будет хорошо. Враньё. Ничто не было хорошо с тех пор — никогда больше. Каз набирает сообщение — короткое и небрежное, будто бы не сочинял его на протяжении двух недель, переставляя слова и так и этак. «Забыл написать: всё в порядке, спасибо за заботу». Отправив, он откладывает телефон, и комната погружается во тьму. Каз смотрит в потолок, лёжа в кровати, только теперь думая: откуда взялась его уверенность в том, что Роллинс ответит? С улетевшим в неизвестность сообщением она испарилась, уступив место сомнению. Каз привык полагаться на то, что он достаточно хорошо разбирается в людях. Он много и пристально наблюдал — за всеми, кто встречался ему на пути, и не нужно быть потомственным магом или экстрасенсом, открывшим все чакры, чтобы легко считывать типы личности и предугадывать шаблонное поведение. В основном люди даже не представляют себе, насколько они предсказуемы. Но с Роллинсом всё всегда было не так, как с другими. Вот и теперь. Вместо того, чтобы ответить на сообщение, он перезванивает. Потому что это ведь Пекка Роллинс — он не занимается глупостями вроде переписок с неизвестными номерами. Как взрослый и серьёзный мужчина, добившийся всего в жизни сам, он звонит, когда хочет что-то выяснить. Но Каз не намерен подыгрывать. Он сбрасывает звонок, а когда Роллинс набирает повторно — сбрасывает опять. Достаточно, чтобы заставить не привыкшего к отказам человека злиться? Ещё не триумф, просто маленький щелчок по носу. Каз пытается представить, что бы первым делом услышал в трубке, но почему-то ничего не может придумать. Он бы хотел, чтобы это были ругательства. Что-то такое, что подтвердило бы: Роллинс вышел из себя. Однако сладкое упоение своим превосходством приходится немного отложить. В лучших традициях сверкающего самодовольства Роллинс пишет: «Ну не бойся, я не кусаюсь». Каз соврал бы, если бы сказал, что не ждал от него чего-то подобного. Потому что, во-первых, Каз Бреккер всегда готов к самым разным вариантам развития событий, а во-вторых, их краткая встреча в лифте дала достаточно поводов убедиться: Роллинс в восторге от себя. Некоторое время он лежит неподвижно, продумывая, в какое русло направить разговор. Удостоверившись, что пульс снова в норме, Каз выжидает ещё немного, и лишь потом отвечает: «Я не боюсь». Это сущая правда — в кои-то веки. «Ты был у врача?» — резко меняет тему Роллинс, снова пытаясь занять позицию сверху. Каз не торопится набирать ответ. Специально тянет, представляя, как Роллинс держит включённый телефон в руках и смотрит в экран. Хотя с чего он взял? Может, тот сейчас в ресторане, в клубе, в постели с любовницей? И, может, напечатав сообщение, Роллинс откидывает телефон в сторону и возвращается к своим утехам, пока его вновь не побеспокоит сигнал мессенджера. «В этом нет необходимости», — пишет Каз. «Уверен, что есть». Разумеется. Такие, как он, всегда во всём уверены. Одной этой уверенностью можно было бы строить города. Каз фыркает и закатывает глаза. «Не стоит беспокойства». Хотя, говоря по правде, его маленькая слабость — или большая проблема? — стоит беспокойства. Огромного беспокойства и пристального внимания. Просто Каз хорошо научился жить с ней. Если знаешь свои уязвимые места, то они перестают представлять реальную угрозу. Можно подготовиться, обойти, предвидеть. Монстр под кроватью не опасен, если посветить на него фонариком. Панических атак и обмороков можно избежать, если не лезть в набитые лифты, поддавшись сиюминутным импульсам. Всё просто. «У тебя есть официальный диагноз?» — тем не менее, продолжает настаивать Роллинс. Каз делает пару вдохов и выдохов и повторяет то, что сказал при встрече: «Я говорил. Клаустрофобия». Роллинс молчит какое-то время, и в этой затянувшейся паузе начинает маячить завершение переписки. В этом нет удовлетворения — в этой дурацкой бессмысленной беседе, но Каз ждёт, он вбросит свой козырь, когда придёт время. Или позже. Или ещё позже. Терпения ему не занимать, а выжидательная тактика давно показала свою эффективность. Но Роллинс опять путает карты. Он пишет: «Я не про этот диагноз. Речь про твою склонность брать чужие вещи». Каза обжигает чем-то невидимым, как будто волной горячего воздуха. Словно тот, кто только что стоял на расстоянии пары шагов, резко сократил дистанцию, не дав подготовиться. Странное, необъяснимое логически ощущение близости. Каз ведь за этим и написал — чтобы убедиться, что Роллинс достаточно умён и не заблуждается, будто просто потерял свой бумажник по пути в офис. Но внезапный переход к сути разговора заставляет тело выдавать реакции. Ничего личного — просто химические процессы в мозгу, а следом — во всём организме. Ничего личного — и особенного. Каз лежит в своей постели, в привычной обстановке и полной безопасности. Лежит в постели и переписывается с Пеккой Роллинсом спустя столько лет. Безумие. Не стоило делать этого в постели — так, словно это что-то интимное. Каз только сейчас понимает, как сильно сглупил. «Просто любопытство», — отвечает он почти честно. — «Верну с курьером». «Не думаю, что этого достаточно, чтобы компенсировать доставленные неудобства». Сейчас кажется, что собеседник наконец-то раздражён. Впрочем, его реплика может в равной степени означать насмешку. Чёрт бы взял тот момент, когда Каз выбрал для коммуникации переписку, лишая себя возможности анализировать интонации, мимику и язык жестов. Это всегда всё усложняет. «Приложу открытку с извинениями», — ехидничает он, не успевая остановить собственные пальцы вовремя. Не стоило, конечно. Он не собирался переходить на сарказм, мало ли, что там себе вообразит Роллинс. Но Роллинс молчит. Даже выходит из сети. Каз ждёт — сколько бы ни убеждал себя в обратном — непозволительно долго, не в состоянии заснуть или перестать прокручивать их беседу фразу за фразой. Дурацкой способностью вбивать её в память наизусть, насовсем, навсегда, зная, что, какой бы незначительной глупостью она ни была, она уже никогда не выветрится и не растворится во времени. Как въелось в него всё, что связано с Роллинсом, до последней мелочи. За неимением других вариантов Каз Бреккер складывает всё это в мысленное хранилище под буквами «П.Р.», чтобы в будущем использовать против него. А что ещё ему остаётся? То, что Каз заснул, он понимает только утром, когда срабатывает будильник. И вот новый повод не узнать в себе себя — Каз никогда не просыпается по будильнику, он всегда его опережает. «Ты сам не свой», — повторяет Инеж в его голове. Может, она не так уж далека от истины. Может, пора признать: он поддался эмоциям, и это его разрушает. Каз трёт лицо, с силой жмурит и открывает глаза. Сканирует тело, отмечая, что забыл подложить под больную ногу подушку, а значит, сегодня она весь день будет мстить за это. Пожалуй, он даже не против — диалог с ногой поможет переключить внимание. Каз думает о новом дне, о задачах на работе и помимо работы, о том, что скоро платить за аренду, о том, что Джаспер уже второй месяц не вносит свою долю. Думает о горячем душе, который сейчас примет. О том, что съесть на завтрак. Пытается не думать только об одном — о телефоне, лежащем рядом. Но в конце концов темы исчерпывают себя, и ему пора вставать. Каз берёт телефон и смотрит уведомления. Роллинс. Три часа шестнадцать минут. Чем, чёрт подери, он занимается по ночам? Ну, кроме того, что написывает неизвестному пацану по поводу украденного бумажника. «Предпочитаю личную встречу. Обещаю, что буду без полиции». Любой из его команды подтвердил бы, что это — дурацкая затея. Инеж просто покачала бы головой, а Нина разразилась эмоциональной речью о том, что они отвлекаются на глупости. Джаспер сразу перешёл бы в плоскость двусмысленных шуток, и, наверняка, даже у Матиаса и Уайлена нашлось бы что сказать. Но, к счастью, Казу не нужно ничьё одобрение, чтобы принимать решения. Это дело касается его одного — с самого начала касалось его одного. Каз смотрит на адрес ресторана и назначенное время, которое прислал Роллинс, и удовлетворённо хмыкает. Именно на такой исход он и рассчитывал, когда отправлял первое сообщение. И это значит, его способность получать то, что ему нужно, до сих пор при нём. Он по-прежнему может прогнозировать результат. Он, как и раньше, контролирует ситуацию. Каз Бреккер получает то, что запланировал. Пекка Роллинс назначил ему встречу.