Ты в порядке, Каз?

У Отбросов, как они прозвали свою маленькую компанию ещё в приюте, не принято, чтобы Каз Бреккер перед кем-то отчитывался. Иногда он сообщает о своих делах, иногда — нет, но сегодня он оплошал: уходя, едва не забыл телефон, и даже Матиас сделал вывод, что Каз взволнован. — Я могу пойти с тобой, — проявляя неслыханную инициативу, предлагает он. Потому что, если Каз Бреккер забывает вещи, значит, творится что-то неладное. — Нет, — отрезает Каз не глядя, проверяя карманы и вспоминая, не забыл ли он собственную голову. Не получилось ускользнуть незаметно, и эти проводы грозят перерасти в катастрофу. — Действительно, зачем тебе этот душнила, возьми лучше меня, — Джаспер встаёт в дверном проёме, прислонившись к косяку. — Кто ещё одновременно умеет веселиться и хорош в деле? Каз смеряет его мрачным взглядом и произносит самым пресным тоном из возможных: — Это личное. Если бы мог, ещё бы и зевнул, дабы стало окончательно ясно: дело его — скука смертная. Зайти на почту, купить в супермаркете несколько пар носков, забрать из химчистки костюм — что-то такое. Разумеется, эффекта он добивается прямо противоположного — из кухни выглядывает заинтересованная Нина. — О… У господина Бреккера появилась личная жизнь? — она облизывает пальцы, сладкие после шоколадного капкейка, и делает это нарочито медленно. Матиас нервно сглатывает. — Даже если так, это не касается никого из вас, — Каз накидывает пальто. — Вот так всегда… — разочарованно тянет Джаспер. — Пошли, ребята, нас здесь не любят. — Ну хоть намекни, кто она, — хитро щурится Нина. Каз не отвечает, а молча выходит за дверь. — Шарф возьми хотя бы! — кричит Нина ему вслед, но уже поздно.

***

Внезапно выясняется, что Нина была всеобъемлюще права: шарф пришёлся бы к месту. Едва выйдя из подъезда, Каз попадает в плен снегопада. Кеттердамский декабрь всегда непредсказуем — ещё утром ничего не предвещало, а теперь выстуженные улицы стремительно заметает. Есть, конечно, вариант — смотреть прогноз погоды заранее, но, как говорит Джаспер, — это для трусов. Что ж, не смотреть его, очевидно, для любителей промокших ботинок и больного горла. Каз поднимает воротник и застёгивает пальто на все пуговицы. Сам дурак. Он щурится и втягивает голову в плечи, пытаясь укоротить голую шею. Можно было бы взять такси, но он уже спланировал маршрут пешком, да и лишние траты сейчас совсем некстати. Уж лучше пусть Нина купит себе пирожных. Каз идёт медленнее, чем обычно — хромая нога вынуждает быть осторожнее на скользких тротуарах. Теперь, по крайней мере, у него будет уважительная причина опоздать. Он и не собирался приходить вовремя. И уж тем более, не заранее, чтобы сидеть и ждать, словно послушный пёс. Ресторан, который выбрал Роллинс, совсем не шикарный, вопреки первой мысли Каза. Он навёл справки, прочитал отзывы, посмотрел фотографии и не обнаружил никакого подвоха. Маленькое семейное заведение домашней каэльской кухни забито под завязку. Снаружи, сквозь большие окна, оно выглядит до болезненного теплым и уютным. Каз окоченел, пока добрался до места, тело молит о том, чтобы оказаться внутри, но он всё ещё пытается высмотреть Роллинса среди посетителей за столиками, накрытыми белыми скатертями. Безуспешно. Каз стряхивает снег с волос и наспех — с пальто. Не давая себе времени задуматься, заходит внутрь. Пахнет здесь действительно приятно. Розмарином, запечённой бараниной, горьким лимонным пирогом и сладкой сахарной пудрой. Каза окутывает теплом — таким ошеломительным после промозглой улицы. — На чьё имя бронь? — деловито, если не сказать сурово, спрашивает подскочившая к нему девочка с блокнотом. Видимо, дочка хозяина, помогает в час полной посадки. Ей лет десять на вид, но смотрит она строго — чтобы Казу не пришло в голову усомниться в её компетентности. — Роллинс, — выговаривает Каз онемевшими от холода губами и покусывает их, чтобы они снова начали слушаться. Это известие почему-то вызывает у девчонки просветление в лице, и она радостно машет рукой: — Сюда. Они проходят через зал, туда, где в закутке между огромным резным буфетом и камином прячется ещё один столик, и Каз вдруг необъяснимо вязнет ногами в ковре, замедляется в загустевшем воздухе, будто кто-то поймал его на резинку и тянет теперь назад, к выходу. И на секунду Каз даже думает развернуться и уйти — нет, стремительно вылететь отсюда, сделав вид, что и не появлялся тут вовсе. Потому что там, впереди, за столиком сидит Пекка Роллинс — тот, с кем он ни в одном из вариантов вселенной не планировал проводить вечер в ресторане. Роллинс о чём-то беседует с поваром — так, словно они давние знакомые. Конечно же, думает Каз, всё должно работать на образ его важности. Теперь он не удивился бы узнать, что ресторан принадлежит самому Роллинсу. И почему он не подумал об этом сразу? Наверное, потому что это ни на что не влияет. Каз подходит к столику, и Роллинс, увидев его, на мгновение меняется в лице, но что это за выражение — никак не удаётся распознать. — Ко мне пришли, — обращается он к повару на каэльском, и тот, похлопав его по плечу, оставляет их наедине. Похоже на глупый сон. Абсурдный и несуразный. И, потерявшись в незнакомых правилах игры, Каз не знает, каким должен быть его следующий шаг, чтобы ему не остаться в дураках. Он снимает пальто, оставляет его на вешалке. Садится на стул и смотрит в лицо Роллинсу пристально, колко. Роллинс выдерживает взгляд сначала, а потом улыбается. — Вижу, ты вполне жив, — радостно заключает он. Конечно, мысленно хмыкает Каз, ведь это спасительный стаканчик с водой из кулера, вовремя протянутый рукой героя, вернул его с того света. Вслух он интересуется: — Зачем ресторан? Мы могли встретиться на улице. В офисе. Роллинс усмехается. — Подумал, может, ты голоден. Раз твои дела настолько плохи, что толкнули тебя на путь воровства. — Вы всех голодающих водите по ресторанам? — Нет, только тех, кто шарит по моим карманам, — Роллинс снова серьёзнеет, но изучающий взгляд быстро сменяется снисходительным. — Не пробовал найти работу? — У меня есть работа, — отвечает Каз, не запинаясь и не оставляя смущённых пауз. — И какая же, позволь полюбопытствовать? — Я не делюсь личной информацией с незнакомцами. Тут Роллинс спохватывается, как если бы только сейчас осознал свою промашку. — Действительно, мы ведь по-человечески не познакомились, — он протягивает руку через стол. — Пекка Роллинс. Каз смотрит на его ладонь. Настоящую, протянутую к нему для касания. Довольно широкую, но гармонично пропорциональную. Со светло-рыжими волосками и россыпью бледных веснушек на тыльной стороне. Каз ждёт — но за именем не следует ни регалий, ни указания на статус, ни рода деятельности, ни должности. Ничего такого. Просто, искренне — ваш добрый друг и сосед Пекка Роллинс. Кто поведётся на такое? Каз отвечает на рукопожатие, не снимая перчатки. — Каз Бреккер. — Бреккер, — задумчиво повторяет Роллинс, будто пробуя его фамилию на вкус, перекатывая буквы на языке, словно карамельку. И опять прищуривается, глядя на него. — Рад знакомству. Господин Бреккер, могу я получить назад свой бумажник? Он дорог мне как память. Подарок от матери. Трудно сказать по его лицу и тону, выдумка это или нет, но реплика заставляет Каза задуматься о том, о чём он никогда не думал всерьёз прежде — у Пекки Роллинса есть мать. Кто-то родил его. Он был младенцем, потом ребёнком, потом подростком. Пекке Роллинсу когда-то было столько лет, сколько Казу сейчас. Это странным образом очеловечивает его, превращает из статичного образа в живого мужчину, который не всегда был тем, кто сидит за столиком напротив. Он родился, рос, теперь у него самого есть сын, а потом он состарится и умрёт. Всё это Казу не нравится — не нравится думать, что есть в Роллинсе что-то, не укладывающееся в представления, выходящее за рамки того, что Каз знает о нём. Неучтённые факторы, непредсказуемые проявления. Пекка Роллинс жестокий, самовлюблённый и безразличный к людям — и Каз не хочет видеть его никаким другим. Вынув бумажник из кармана, Каз кладёт его на стол, и Роллинс, улыбнувшись, убирает его. — Благодарю. — Что, даже не проверите? — Зачем? Если ты взял оттуда что-то, значит, оно было тебе очень нужно? — Пекка совершенно возмутительно подмигивает. Каз ничего оттуда не брал, ни денег, ни визитки дизайнера, и уж тем более, фото; эта мысль оскорбляет его, о чём вообще думает грёбаный Роллинс? Перед ними вырастает официант, и Каз слышит очередное нелепое предложение: — Позволь мне угостить тебя. В благодарность за возврат дорогой мне вещи. Каз выдерживает его взгляд — то ли насмешливый, то ли приветливый (хотя с чего бы адекватному человеку быть приветливым с тем, кто его обворовывает?), и отрезает: — Кофе. — Чёрный? — уточняет официант. — Да. И сахар. — Возьми мясной пирог, — советует Роллинс. — Он здесь прекрасен. Каз молчит. Молчит, демонстрируя: всё, что хотел, он уже заказал. Молчит, не поддерживая этот фарс. Зачем он здесь? Почему не встаёт и не уходит? Каз вдруг теряет нить собственных намерений; разум, убаюканный теплом, и вкусными запахами еды, и негромким звоном посуды, и ненавязчивой музыкой из динамиков, упускает из виду что-то важное. — Два пирога, — кивает Пекка официанту. — Мне и господину Бреккеру. И чай для меня. «Соберись», — отвешивает себе мысленную оплеуху господин Бреккер. — Итак, — проводив официанта взглядом, Роллинс снова переключается на Каза. — Зачем ты это сделал? Каз смотрит в зал, на ту его часть, что виднеется из-за буфета, на посетителей, пересчитывая их — привычкой. Подмечая детали. Люди расслаблены в основном, болтают, смеются, чокаются бокалами. — Скажем, я оттачивал навыки, — говорит он наконец. — И актёрское мастерство тоже? Обморок был спектаклем? В глубине души Каз хотел бы, чтобы это соответствовало истине. — Нет, — отвечает он. — Приступ был настоящим. Кажется, этот ответ Роллинсу по душе. Он откидывается на спинку стула и усмехается: — Ну слава богам, а то уж я почувствовал себя полным идиотом. Бинго! Разве не за этим Каз Грязные Руки затевал свою маленькую шалость? Чтобы Пекка Роллинс почувствовал себя идиотом. Но почему это звучит совершенно не так, как должно? Почему Роллинс не выглядит жалким? Не выглядит смущённым? Он говорит это так, словно чувствовать себя идиотом вовсе не зазорно. Подумаешь, пф. Сегодня — идиот, завтра — на вершине мира. Обычное дело. Кому придёт в голову переживать из-за этого? Точно не ему. — Это ваш ресторан? — спрашивает Каз, критически осматривая скатерть на предмет пятен. — Нет, ты что, — удивлённо смеётся Роллинс. — Я не ресторатор, ничего не смыслю в этом. Но поесть люблю. У меня строительный бизнес. Как если бы Каз не знал. — А ты? — Роллинс не собирается затыкаться, похоже. — Зарабатываешь на жизнь воровством? — Нет. Это хобби. Для души. — Для души… Чувство юмора — это хорошо, — удовлетворённо кивает Роллинс. — Значит, ты ещё не потерян для общества. Каз потерян — давно и безвозвратно, на общество ему плевать, как плевать было обществу на него. — Зачем мы здесь? Вам что-то нужно от меня? — прерывает он бессмысленный обмен любезностями. Только любопытство держит его за столиком до сих пор, и от дурацкого напряжения начинают гудеть виски. Он старается не смотреть на Пекку лишний раз, не пялиться, не разглядывать жадно его лицо, и руки, и ярко-синий костюм, и салатовую шёлковую рубашку под ним. Не выискивать в выражении его глаз проблеск узнавания. Не находить в нём черты того человека, который вытащил его из-под обломков, который показался ангелом — нет, богом — в ярком солнечном свете, от которого слепило глаза после стольких часов темноты. Каз старается, очень старается — и всё равно чувствует себя маленьким и неуместным. — Хотел познакомиться, — отвечает Роллинс и почему-то отводит взгляд. — Меня впервые обчистили так нагло, а я и не заметил. Он снова усмехается, и в этот момент им подают их заказ. Кофе для Каза, чай для Роллинса и пироги — для обоих. Пахнет действительно умопомрачительно, и Каз неохотно признаёт, что до стыдного голоден. И он бы не стал есть — не то, что заказал для него этот человек, не здесь, не сидя с ним, словно на свидании, но, если терпеть голод и дальше, голова разболится совсем и соображать станет ещё труднее. — Попробуй, — подначивает Пекка. Он уже вовсю уплетает свой пирог. И Каз берёт вилку с ножом. — Что, перчатки так и не снимешь? — Роллинс приподнимает бровь. — Нет. Дальнейших вопросов не следует, и надо поблагодарить за это еду, которая занимает болтливый рот. Мясной пирог и впрямь вкусен. Восхитителен, божественен — сказала бы Нина, заглатывая сразу половину. Но Каз воздерживается от комментариев и просто ест. Тщательно жуёт, чтобы его не заподозрили в том, что он — вечно голодный воришка. Это не так. Он иногда забывает поесть, правда, но это только потому, что еда в системе его ценностей находится где-то между гирляндами и пухлыми синтетическими коврами. Было бы гораздо удобнее, если бы можно было обходиться вообще без неё. И у Каза есть работа. Он не преступник. Кофе тоже хорош. И после него, кажется, становится легче сфокусироваться. — Расскажи о себе, — говорит Роллинс, промакивая рот салфеткой. — Ты учишься? — Поступаю весной, — без энтузиазма отзывается Каз. Каждый новый вопрос заставляет его снова и снова спрашивать себя: зачем он поддерживает эту беседу? Это так глупо — делать вид, что они не знакомы, так невыносимо искусственно. Хочется перегнуться через стол, сбивая приборы, схватить Роллинса за шиворот и зарычать в лицо: «Ты знаешь меня!». Заорать, ударить, вцепиться в горло и душить. «Как ты можешь не помнить?!» — А школа? — Всё сдал в прошлом году. К сожалению, школа не платит зарплату, так что не вижу смысла тратить на неё столько времени. Пекка усмехается и разглаживает несуществующую складку на скатерти. — Серьёзный подход. Я бросил учёбу… Но ты так не делай. — Думаете, я не погуглил, когда Вы вручили мне свою визитку? — О, тогда получается не совсем честно. Ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе. Сколько тебе лет? — Достаточно, — отвечает Каз, и это слово внезапно отрезвляет его. В самом деле, достаточно. Хватит. Надо уходить. Более нелепой встречи и придумать было нельзя. Он ничего не получил от неё, кроме пирога и кофе. Каз заглядывает в меню, быстро считает свою долю. Суёт руку в карман, где прямо так, без кошелька, лежат несколько купюр, и оставляет на столе одну, с чаевыми, чтобы не ждать сдачи. — Мне пора, — он встаёт. — Я заплачу, — говорит Роллинс и поднимается тоже. — С чего бы? — Я пригласил. — Это не дружеский ужин. — Я старше. — Сочувствую, — Каз берёт с вешалки пальто и, накинув его, кивает Роллинсу. — Всего доброго. Он застёгивается на ходу, он шёл бы ещё быстрее, если бы так не болела нога. Всё неправильно. Он не сказал того, что хотел. Не бросил в лицо Роллинсу обвинения. Не назвал его последними словами. Не угрожал. Не унизил. Он представлял их встречу столько раз за эти годы, а она всё равно вышла бестолковой и неуклюжей, и Каз ничего не смог с этим поделать. Холод улицы возвращает его из преисподней в реальный мир. Пока они сидели, знатно намело. Ветер утих, и снег медленно падает крупными хлопьями, укутывая Кеттердам в сверкающий пуховой платок. Прекрасная погода для того, чтобы обниматься дома с семьёй и пить какао. Отвратительная — чтобы пробираться по сугробам в осенних ботинках. Каз вздыхает, повыше поднимая воротник, и… не успевает сделать ни шагу, потому что дверь позади него открывается, и из ресторана выходит Роллинс. — Ну что ты так рванул, — говорит он, запахивая пальто. — Я тебя обидел? Что это за смехотворная версия? Обижаются только дети. — У-у… Сколько навалило, — Роллинс оценивает обстановку, а потом скептически смеряет взглядом Каза с головы до ног и обратно. — Давай подвезу. Каз чувствует, что у него больше нет сил, он устал. Ему хочется, чтобы это поскорее закончилось — просто оказаться дома и лечь в постель. Он думал, что пытка подошла к концу, но у Роллинса подоспели новые идеи. Теперь он хочет подвезти. — Не стоит. Мне недалеко. — Тем более. Не бойся, я не похищаю людей, — Пекка нагло, с вопиющей бесцеремонностью подхватывает его под локоть и ведёт по тротуару вдоль припаркованных машин. Каз вырывает руку, но продолжает идти — не убегать же теперь. Снег неуместно уютно скрипит под ногами. Как в детстве, когда мама выпускала их с Джорди погулять во дворе. Падающие с неба хлопья поглощают звуки — так тихо вокруг. Роллинс останавливается возле засыпанной машины, пикает сигнализацией, открывает пассажирскую дверь и вдруг замирает, с сомнением глядя на Каза: — Переживёшь несколько минут в закрытом пространстве? Можешь открыть окно… Каз молча залезает внутрь и ненадолго остаётся в одиночестве. Мерседес Е-класса, ничего вычурного, внутри порядок и чистота, если не считать открытой упаковки с лимонными леденцами без сахара. Пока Роллинс наспех смахивает снег со стёкол, Каз пытается очистить мысли от ерунды и унять суету в голове. Будь это кто угодно другой, он бы проверил бардачок — просто по привычке исследуя всё, что может исследовать, но он сидит в машине Роллинса, и обыскивать её кажется… унизительным? Каз впервые ощущает нечто подобное. Он никогда не стыдился применять свои способности, и вот он здесь… Чувствует то, что не должен чувствовать. Пекка, отряхнувшись от снега, садится в машину и заводит её. Теперь в салоне пахнет им, хотя холод не позволяет запаху раскрыться полностью, как будто держит его на милосердном расстоянии. Боковым зрением Каз видит, как блестят мелкими каплями растаявшие снежинки на рукаве его пальто. Видит руку, которой Пекка достаёт телефон. — Адрес? Каз называет, но не точный адрес, а рядом — не хватало ещё раскрывать Роллинсу, где он живёт. В машине Казу становится ещё хуже, чем в ресторане. Здесь они слишком близко, весь кошмар его последних лет, вся ненависть, всё отчаяние и тихая злость — слишком близко, и их не разделяет спасительный стол. Пекка сидит рядом, нет людей вокруг, нет чашки с кофе, в которую можно уткнуться, нет пирога, который можно жевать. Каз скрещивает руки на груди — хоть каким-то барьером. Смотрит на свои колени, обтянутые чёрными брюками. «Если ты правда совсем не помнишь меня, — думает Каз, — что тогда, мать твою, ты делаешь? Кадришь парня, который годится тебе в сыновья? Ты ещё хуже, чем я думал». Отвращение подкатывает волной. Какие-то мерзкие картины Роллинса, заигрывающего с молоденькими мальчиками, лезут в голову. Роллинс с кем-то в постели. Каза передёргивает. — Замёрз? — Пекка прибавляет обогрев, и от сидения по спине, заднице и ногам начинает разливаться тепло. Чёрт возьми, да, это приятно, отрицать невозможно. Как будто кто-то обнимает тебя сзади всем телом. Неуместное ощущение в данной ситуации. Чтобы хоть как-то перетасовать карты, Каз говорит: — У Вас славный сынишка, — и ждёт реакции. Роллинс бросает на него беглый, будто бы озадаченный, взгляд. Потом улыбается: — Ты про фото в бумажнике? Да, он славный, это правда. — Почему в интернете нет о нём никакой информации? Вы скрываете его? — Ты бы предпочёл, чтобы у меня был грязный секрет, да? — ухмыляется Роллинс, глядя на дорогу. — Секрета нет. Он с рождения живёт с матерью в Равке. Мы редко видимся. Каз пока не знает, что думает и чувствует по поводу этой новости. Придётся разобраться позже, но наверняка это ещё один штрих в портрет Плохого Роллинса. Хорошие отцы не бросают своих детей, ведь так? Кеттердам за окном весь в пятнах огней, разливающихся в свежих сугробах. Наверное, красиво, если бы Каз взял на себя труд мыслить такими категориями. Кеттердам редко бывает мягким и нежным, как сейчас. В основном — резким и холодным, но сегодня что-то пошло не так. Всё пошло не так, если быть честным, начиная с погоды и заканчивая тем, как Роллинс поглядывает на Каза на светофорах. Каз смотрит прямо перед собой, но, конечно, он замечает всё. Его рассматривают. Неужели он вызвал такое любопытство? Или, что ещё хуже, он во вкусе Роллинса? Как же это мерзко. Наконец они останавливаются, и Каз, не медля ни минуты, благодарит и вылезает из машины. Почти отделался, почти дома, почти… Но Роллинс выходит из машины тоже и огибает её, преграждая Казу путь. Он останавливается, будто в нерешительности, и Каз думает: если сейчас он сделает ему непристойное предложение — какое угодно — Каз сожмёт руку в кулак и съездит ему по лицу. О, он сделает это с превеликим удовольствием. В приюте он был лучшим во всех драках. Он давно оставил кулаки как способ урегулирования конфликтов, перейдя на интеллектуальные методы, но здесь, сейчас, ему очень хочется получить повод. Он зол, так зол на Роллинса за весь этот бестолковый вечер, но этой шелухи мало, чтобы сорваться. Недостаточно. Что-то мерзкое будет очень кстати. Но Пекка просто смотрит на него, пока снег продолжает валить на них сверху. Снег оседает на его рыжих волосах, на бровях и ресницах, тает на щеках, сверкает в бороде. А потом Пекка говорит: — Ты очень изменился. И что-то больно пронзает грудь. — Что? — выдыхает Каз, и это звучит так жалко, так до крайности жалко. До предела. Он расслышал каждое слово. Он понял их смысл — смысл этих слов, сложенных вместе. Этот ужасный, невозможный смысл. — Сильно вырос. И волосы гораздо темнее, — Пекка протягивает руку и стряхивает с головы Каза снег — как пепел от сгорающей вселенной. И Каз верит, хочет верить, что на его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри он рушится, как подорванное здание, тонет, как пробитый корабль, рассыпается, как разбитое стекло. Прямо здесь, на заснеженном тротуаре. Тут Отбросы позже и установят табличку: «На этом месте скончался Каз Бреккер, также известный как Каз Грязные Руки». — А ты не изменился совсем, — говорит Каз, глядя ему в грудь, и нет такой силы, которая заставила бы его поднять взгляд и встретиться с Роллинсом глазами. — Прости, что не сразу узнал. Понял, когда был на совещании, выскочил, но ты уже ушёл. Это не важно. Не важно и не нужно. Плевать. Как позорно, малодушно хочется бежать… — Мне надо идти, — говорит Каз. — Да, — соглашается Пекка. — У тебя хотя бы есть зимняя куртка или ты всегда вот так? — он делает взмах рукой, показывая, как «так». — Есть, — отвечает Каз и старается не звучать, как провинившийся подросток. — Хорошо. Ладно, до встречи, — Роллинс хлопает Каза по плечу, и тот, невнятно угукнув, торопится прочь. Ну уж нет. Никаких «до встречи». В следующий раз если они увидят друг друга, то только в суде, Каз позаботится об этом. Он спешит, хромая, надеясь, что Роллинс не стоит и не смотрит ему вслед. Но Каз не слышал хлопка двери, значит, стоит. И смотрит. Как в плохом кино. Снег лепит в лицо. Тает и течёт по щекам водой.