Ты в порядке, Каз?

Каз помнил тот день очень ясно. Он был солнечным. Тот день. Мама готовила творожные клёцки со сладким соусом. Отец договаривался по телефону с трубочистом — заказывал назавтра обслуживание камина, пока Каз с Джорди пихались за столом, пытаясь выяснить, у кого в чашке больше какао. После завтрака им обещали поход в торговый центр — не просто так, а с великой целью: родители одобрили покупку котёнка. Каз хотел чёрного. Джорди было всё равно, он вообще мечтал о щенке, но для начала согласился и на кота. «Бери что предлагают, потом разберёшься», — такой был у него девиз. Каз помнил каждую минуту этого завтрака. Вот отец закончил разговор и сел за стол. Вот мама поставила на середину миску с клёцками и рядом — соусник с горячим вишнёвым соусом. Каз помнил, как солнце сквозь окно грело стол, тарелки, чашки, грело его руки. Мама задёрнула занавеску, чтобы ей не слепило глаза — Каз хорошо запомнил этот момент тоже, и мамину спину, и то, как тесёмки фартука обхватывали её талию и сходились на пояснице бантиком. Каз помнил укол тревоги, ведь Джорди уже вовсю накладывал себе клёцки и щедро заливал их соусом, а значит, брату ненароком могло достаться больше. Этого нельзя было допустить. Каз обожал этот соус — тягучий, сладкий, с разваренной горячей вишней. Во вселенной Каза это клёцки были дополнением к нему, а вовсе не наоборот. Потом они с Джорди носили посуду со стола, а отец её мыл — так было заведено по выходным. Мама готовила, «мальчики» убирали. Иногда родители ругались. Иногда отец уезжал по срочным делам. Иногда за Джорди с самого утра приходили друзья. Но не в тот день. В тот день всё было лучше некуда. Пока родители собирались, Каз с братом в очередной раз принялись фантазировать, где устроить котёнку угол. Мама пообещала, что они купят в зоомагазине лежанку, но на всякий случай Каз постелил на пол между холодильником и стеной полотенце. Не помешает. В детскую голову не могло прийти, что домой он уже не вернётся. Каз не задумывался тогда, что значит чувствовать себя счастливым. Это было правильно, так, как и должно было быть: они ехали на автобусе все вместе, и солнце было повсюду — снаружи и внутри. Семья — это что-то, что всегда с тобой, даже если вы ненадолго расстаётесь, так ведь? Каз помнил, во что были одеты родители, и брат, и он сам, помнил цвет сидений в автобусе, и помнил запах улицы, а потом — запах торгового центра, и то, как они входили в него вместе с другими людьми. Там всегда было красиво. И играла музыка. Посередине большого холла стоял киоск с мороженым. Джорди каждый раз брал шоколадное, а Каз хотел попробовать все вкусы, один за другим. Но если учесть, что сюда они приходили не так уж часто, то, наверное, всё и за год не перепробуешь… Каз помнил, как мама вышла с пакетом из магазина косметики и сказала, что теперь можно идти за котом. Помнил, как она подошла. Как взяла его за руку. Джорди с папой стояли справа. Они сделали несколько шагов, и Каз обернулся на прилавок с мороженым. Лимонный крем — вот что он попробует. Наверняка это так же вкусно, как звучит. А потом стало очень громко. Потом мама закричала. Потом зачем-то бросилась на него, и стало темно и невыносимо тяжело. Каз ничего не понял. Не успел. Грохот как будто был бесконечным. Каз не мог пошевелиться и толком вздохнуть, потому что на нём лежала мама. Он и представить не мог, что мама такая тяжёлая. Как папа поднимал её на руках? Неужели он такой сильный? Очень хотелось вздохнуть. Очень-очень хотелось вздохнуть. Каз попросил маму встать, но она не ответила и не пошевелилась. Он попросил несколько раз. Без толку. От отчаяния из глаз потекли слёзы, но плакать не получалось, потому что Каз был сильно придавлен. Где все? Почему ему никто не помогает? Джорди был где-то здесь, справа. Каз выпростал руку, попытался столкнуть маму, но на неё сверху давило что-то тяжёлое, каменное. Или железное? Твёрдое. Неподъёмное. Каз повернул лицо вправо, но из-за темноты ничего не разглядел. Воздух был как будто полон муки. Противно. И скрипело на зубах. Каз пошарил ладонью по полу справа от себя. Потянулся. Нащупал… Джорди? Да! Его рука. Бедро. Живот. Пальцы Каза провалились во что-то горячее, влажное, тягучее. Во что-то, похожее на сладкий соус с разваренной вишней. Каз отдёрнул руку, и его вырвало. Так начался отсчёт вечности. Каз подумал о чёрном котёнке: как он там?

***

Кеттердам завален снегом, и везде слишком тихо. Настолько, что мысли делаются оглушающими. Настолько, что всё теряет смысл, кроме того, что произошло неделю назад на проклятом всеми святыми тротуаре. Пекка Роллинс сообщил, что помнит его. И Каз Бреккер теперь старается жить свою обычную жизнь. Обычную. Невыдающуюся. Встать — упражнения — душ — завтрак. Потом он работает из дома или едет в редакцию. Иногда ему везёт на ланч, но чаще — нет, и он привык. Он работает до вечера и знает, как быть эффективным, как выполнять задачи вдвое быстрее остальных сотрудников, чтобы оставалось время на свои, незаметные, но главные дела. На расследование, которое он ведёт с четырнадцати лет, потому что должен докопаться до вины того, кто отнял у него семью. После Каз идёт домой, иногда — задерживается. Он ужинает с остальными: так заведено, так привыкли они ещё в приюте — держаться рядом, всегда есть вместе, но жизнь постепенно лишает их этой возможности, оставляя только ужины — не всегда горячие, не всегда сытные, но всё ещё совместные. Скоро День Святого Николая. Праздничная неделя. Нина захватывает территорию — запахом горячего шоколада и зимними мелодиями; вешает гирлянду и красные бумажные звёзды в гостиной, которая по совместительству приходится спальней Матиасу и Джасперу. Кажется, они не против. Джаспер всегда за любую общую деятельность, так уж он устроен, а Матиас… Даже вздумай он протестовать, то не смог бы. Взгромоздившись на табуретку и демонстрируя ему свои ноги в шортах, Нина требует: — Да придержи же меня, пока я не рухнула! — и ему ничего не остаётся, кроме как, едва дыша, прихватить её за талию. Джаспер еле сдерживается, чтобы не покатиться со смеху. Лицо Матиаса — это лицо отчаявшегося человека. И даже Каз в этот момент отвлекается от того, что грызёт его изнутри. Ненадолго. Перестаёт злиться на весь мир, на своих… друзей? Соратников? На свою… семью? Кем приходятся друг другу брошенные, неудачливые дети, которые росли вместе и до сих пор держатся за руки? Не в прямом смысле. Особенно — не Каз. И всё же. Приходит Уайлен с пирогами из магазина. Они разогревают их, и варят гречку, и жарят курицу, толкаясь на тесной кухне. Не Каз, остальные. И обнимаются. Не Каз, он только смотрит. Как Нина тискает Инеж, как Джаспер мимоходом приобнимает Уайлена, а потом подтягивает к себе и девочек, и даже Матиаса. Не Каза. Но смотрит на него: — Господин Бреккер не участвует? Каз отмахивается, улыбнувшись на одну сторону, он ведь выше этого ребячества. Он выше. И как-то сводит всё внутри; он хотел бы быть таким, как остальные, чтобы можно было… Он хотел бы… Наверное. Обнять их всех. Захочет ли кто-то обнять его после стольких лет отчуждения? В приюте довольно скоро поняли, что трогать Каза нельзя. Ему купили перчатки, чтобы он чувствовал себя спокойнее. Терапия с животными не помогла. Увидев кошку, Каз впал в оцепенение и не разговаривал несколько дней. Кошек он не любит до сих пор, и аллергия — яркое тому подтверждение. Инеж подходит и прислоняется плечом к стене. — Как ты? — она задаёт свой вопрос тихо, пока пение Джаспера перекрывает все звуки в их маленькой квартире. «Славься, Святой Николай, звёзд и ветров надёжный хранитель…» — Почему ты спрашиваешь? Она молчит достаточно долго для того, чтобы Каз решил: разговор окончен, не начавшись. Но потом Инеж говорит: — Я видела вас, — и лицо Бреккера застывает маской, под которой не разглядеть ничего. Ни его отчаяния, ни его растерянности. Ни ярости — рассредоточенной, хаотичной, неэффективной. — О чём ты? — Каз поворачивает голову и адресует ей удивлённый взгляд. «Ты считаешь меня дурой, недостойной твоего доверия», — крутятся слова у него в голове, и, наверное, это правда так, раз он снова играет в эту игру? Как гадко. Несправедливо по отношению к Инеж. Каз закрывает глаза. Вздыхает. — Он узнал меня, — всё-таки произносит это вслух. — И я пока не выбрал дальнейшую тактику. Мы обсудим это, когда придёт время. — Хорошо, — кивает Инеж. — Но как ты? Хреново, сказал бы любой нормальный человек. Хреново так, что рвёт грудную клетку, что хочется каждый день причинить боль кому-то другому или себе. Но что может сделать Инеж, если ответить честно на заданный вопрос? Какой смысл озвучивать подобные вещи, если никто не в состоянии тебя от них избавить или облегчить твою ношу? Если ты в ловушке, и заперт в ней один — внутри своего тела, неспособный даже на простой физический контакт. — Я в порядке, — говорит Каз, кивнув. И голос Нины перекрывает его враньё: — Ребята, идите есть!

***

Сообщение от Роллинса приходит через десять дней после их встречи. Так, словно он был слишком занят, чтобы думать о каком-то там мальчишке из прошлого. Пекка Роллинс — человек бизнеса, у него нет времени на глупости. «Ты не сказал мне, где работаешь, но я взял на себя смелость выяснить», — пишет он в момент, когда Каз меньше всего этого ожидает. Когда Каз снимает пижаму, чтобы переодеться и ехать по делам. Бреккер стоит голый, держа в руках телефон, и не чувствует ничего. Даже верится с трудом, что после всего случившегося Роллинс просто продолжает переписку в будничном тоне. Словно Каз не умирал перед ним на заснеженном тротуаре в агонии чувств. Выждав пару минут, Пекка продолжает: «Как ты знаешь, на следующей неделе — строительная выставка в Кофтоне. Редакция отправляет тебя для освещения событий». Каз откладывает телефон и медленно выдыхает. Он бы воскликнул: этого не может быть! Но Каз Бреккер умеет владеть собой и верить в невероятное. Он не взволнован. Может, самую малость. Так что Каз признаёт простой факт: Роллинс пишет ему, он пролез в редакцию и договорился, чтобы Каза отправили на выставку. Хочет продолжить знакомство. Зачем? Вопрос открытый. Неспроста ведь раскапывает информацию, ищет пересечений. Хочет узнать, кем вырос ребёнок, которого он сначала лишил всего, потом спас, а потом бросил? Или… неужели до сих пор обижен за бумажник? Бреккер перебирает версии, а тем временем Роллинс продолжает, как будто было мало: «Я встречу тебя, когда прилетишь. Пообщаемся, если ты не против». «Против», — отвечает Каз, выдержав паузу. Он не должен выглядеть слишком вспыльчивым, неразборчивым, горячечным. Это никому не делает чести. В ответ Пекка присылает дурацкий улыбающийся смайл. Кто вообще в современном мире шлёт смайлы? Каз хмыкает: Роллинс из старшего поколения, хоть и пытается казаться современным. Он дурачится, думая, что ему это идёт. Но глупый смайл даёт эффект, на который, очевидно, и рассчитывал Роллинс: он сверлит Каза своими глазами-точками и насмешливой улыбкой. Невыносимой издёвкой. «Я всё равно тебя встречу. Ты ведь не бывал в Новом Земе? Не ориентируешься?» Чёрт возьми, Каз Бреккер ориентируется где угодно — ночью и с закрытыми глазами. «Можем не общаться, но до отеля, уж прости, я тебя довезу». Всё это не требует ответа: Роллинс красуется, общается сам с собой, наслаждаясь представлением и собственной мнимой щедростью. Каз закатывает глаза. Корчит презрительную мину. Фыркает. Всё, лишь бы не замечать, как внутри него распахивает глаза в удивлённом ожидании мальчишка Ритвельд. Тот маленький дурак, который столько в своей жизни надеялся попусту, подставляя открытое сердце под колючий дождь действительности. «Меня не нужно встречать», — отвечает Каз. «Много лет прошло, я понимаю, — и открытое сердце малыша Ритвельда обрывается, — но позволь мне позаботиться о тебе». Трудно сказать, какая сила удерживает ледяного Каза Бреккера от того, чтобы швырнуть телефон в стену. Скорее всего, это маленький скрипучий бухгалтер в недрах его головы, который непрерывно — что бы ни случилось — считает издержки, расходы и прибыль. Новый телефон стоит денег. Поэтому Каз просто сжимает кулаки до побелевших костяшек, хрустит пальцами и одевается. Прежде, чем ответить: «Вам, что, позаботиться не о ком?» «Есть», — отвечает Пекка и больше ничего не пишет в этот день.

***

В Новом Земе Каз правда не бывал, но это не повод чувствовать себя потерянным. К счастью, на керчийском там говорят, да и базовый набор слов по-земенски ему знаком. В любом случае, если в стране есть возможность купить кофе и билет на общественный транспорт, значит, жизнь не кончена. До Шрифтпорта логичнее добираться паромом, но газета оплатила самолёт — в целях экономии времени — хотя Каз предпочёл бы паром. Места на пароме больше, сидения шире, и не нужно всё время уворачиваться от локтей соседей. В самолёте же тесно и многолюдно. Каз чувствует запахи рядом — слишком много и слишком интенсивно. Мать в соседнем кресле перед полётом накормила своё чадо беконом. Каз очень благодарен, что не солёной треской. Бреккер читает обзоры прошлогодних строительных выставок. Ежегодное мероприятие, в котором компания Роллинса исправно участвует и всегда на хорошем счету. Что ж, если в этом году Казу выпала удача писать статью о происходящем, он не упустит шанса изменить положение дел. Не стоит Роллинсу зазнаваться. Бортпроводница приносит обед. Каз выпивает чай и съедает кусок сыра. Самолёт начинает снижение. Воздух в Новом Земе совсем другой. Он не похож на влажную, дымную смесь, какой дышат жители Кеттердама, он словно предлагает: вдохни полной грудью, парень! Здесь теплее, и с моря идёт совсем другой запах. Каз удивляется — словно не потерял способности удивляться давным-давно — тому, что море у них одно, а пахнет по-разному. Теперь становится отчасти понятна непреходящая жизнерадостность Джаспера: очевидно, у земенцев она в крови, да и как иначе, если рождаешься под солнцем и тёплым сладко-солёным ветром. Джаспер не был на родине с трёх лет, но, судя по всему, их оказалось достаточно. В Кеттердаме люди слишком заняты, чтобы улыбаться без повода. В Шрифтпорте, кажется, улыбка является базовой настройкой. И потому донельзя контрастным выглядит светлокожий, рыжий, серьёзный Роллинс на фоне смуглой радостной толпы встречающих. Признаться, в какой-то момент Каз думал, что Пекка не станет исполнять своих угроз и не припрётся в аэропорт. Сейчас он не может понять, откуда взялись эти необоснованные предположения. Может, из его уверенности в том, что Пекка Роллинс не держит своих обещаний? «Я о тебе позабочусь, не волнуйся. Ты мне веришь?» И малыш Ритвельд с готовностью кивает. Завидев его, Роллинс всё-таки улыбается и проталкивается сквозь людей вперёд. — Боялся, что сбежишь незаметно, — без приветствия говорит он, так, будто они только недавно общались. Боялся он. — С чего мне от Вас бегать? — А с чего тебе воровать мой кошелёк? Вы, подростки, непредсказуемые. Всё-таки уязвлён злосчастным кошельком. Что ж, Каз мелочно доволен. Провокацию про возраст он пропускает. Было бы глупо теперь с гордым видом идти на автобус, ведь Роллинс уже здесь, и они оба знают, что дальнейшее препирательство будет выглядеть по-детски. Каз молча соглашается на озвученные в переписке условия; сейчас это ничем ему не угрожает, и всё же находиться рядом с Роллинсом до жуткого некомфортно. Каз больше не может спрятаться за маской незнакомца, не может выдать себя за кого-то другого. Пекка смотрит на него — и видит маленького мальчика в пыли и крови, который обнимает его за шею. На миг Каз останавливается, на миг чувствует ужасный, пожирающий стыд, от которого хочется сорваться с места и бежать, бросив чемодан. На миг он хочет прикрыть глаза, чтобы успокоиться, и даже такой возможности у него нет. Каз просто сглатывает. Но Пекка замечает даже такую мелочь. — Я тоже волнуюсь, — говорит он.