Ты в порядке, Каз?

Ночью Казу снится кошмар. Ужасный, ужасный сон, каких у Каза не было никогда. Будто Роллинс, выслушав его вопрос на конференции, грустно вздыхает, спускается со сцены, подходит к нему и, отринув все приличия, логику и здравый смысл, притягивает Каза к себе. Обнимает на глазах у всей публики. И Каз не вырывается, не бьёт в челюсть, не выцарапывает ногтями ему глаза, нет, страшнее, Каз обхватывает его обеими руками и вжимается лицом в его шею. Шея Роллинса создана для того, чтобы её свернуть или перерезать, но вместо этого Каз касается её носом, щекой, губами — касается тёплой, открытой кожи, кожи, пахнущей человеком, без ужаса и оцепенения, без отвращения, чего с ним не было уже неизвестно сколько лет или вообще никогда, и в ответ на это тело режет болью изнутри. Роллинс гладит его по голове. Все пятьсот человек, и важные гости, и ведущий, и операторы со своими камерами — все смотрят на них, свидетельствуя позор Каза, пока он сгорает в пламени стыда до основания, до костей. Сгорает — и бездействует. И дышит запахом Роллинса, как будто это последнее, что он решил сделать перед смертью. Проснувшись, Каз хочет убивать и плакать. Он не заказывал такого издевательства от собственной психики. Не ждал удара исподтишка, во сне — удара хуже, чем кошмары о катастрофе. Он чувствует, будто теперь находится в заложниках у Роллинса и днём, и ночью, и наяву, и в забытьи. Был ли он вообще в своей жизни хоть раз свободен от него, одержимый планами мести, когда Роллинс просто жил и наслаждался, не думая о мальчике-сироте? Забыв его лицо. Был ли свободен? Каз пытается вспомнить. Это всё, конечно, из-за вчерашнего. Не нужно было спускаться к нему. Роллинс стоял в лобби, одетый до странного обычно — в джинсы, свитер с высоким воротом и лёгкое бежевое пальто. Так одеваются, когда хотят втереться в доверие, это и ребёнок поймёт. Завидев Каза, он слегка улыбнулся и пошёл навстречу. Каз молчал, на приветствие просто смерил его подозрительным взглядом. — Пройдёмся? — предложил Роллинс, махнув в сторону дверей. И Каз молча пошёл за ним, потому что должен был выяснить, что тот задумал. Вечер был густым и тёмным, и в этой темноте сияли витрины и мерцали огоньками свечей столики ресторанов. Так странно, думал Каз: в Кеттердаме деревья давно чёрные и голые, а здесь — до сих пор в листьях, несмотря на зиму. Да разве это зима? По кеттердамским меркам это осень, ранняя, комфортная — та осень, какую снимают в фильмах и постят на фотографиях в соцсетях. Глупо, что Джаспер не хочет вернуться на родину, здесь ему жилось бы гораздо лучше. Во всяком случае, не пришлось бы тратиться на зимнюю одежду, и счета за отопление были бы ниже в разы. Роллинс шёл неторопливо, и Каз шёл рядом. Потом Роллинс, не глядя на него, спросил: — Ты меня ненавидишь? И Каз честно ответил: — Да. Роллинс усмехнулся. Кивнул. — Понимаю. — Понимаете? — Думаю, что да. Каз остановился и с презрением процедил сквозь зубы: — Ни черта Вы не понимаете. Тогда Роллинс остановился тоже и посмотрел ему в глаза. И, хотя Каза перевернуло и смяло внутри, он не спрятал взгляда, как смущённый пацан. Он смотрел своей ненависти в лицо, но вся его враждебность не достигала цели, она таяла и растворялась в уверенной, спокойной харизме Роллинса, по которому легко читалось, что он не видит в Казе опасности. Не было в Роллинсе ни показной вины, ни замешательства, ни стыда, это бесило и ранило. Пекка Роллинс выглядел как человек, который давно встретился со своими демонами, выдержал схватку и вышел победителем. Как ни больно было признавать, перед Казом стоял мужчина, который знал о себе всё. Знал, какое он зло, и принимал это. — Я бы хотел хоть как-то компенсировать причинённый тебе ущерб, — сказал Роллинс. — Но я не могу вернуть твоих близких. — Разве я об этом просил? — поднял бровь Каз. — Тогда чего ты хочешь? — Чего я хочу? Это Вы преследуете меня. — Неправда, — улыбнулся Роллинс. — Ты выследил меня, втиснулся ко мне в лифт и стащил мой кошелёк. Чего-то ты определённо хочешь. — В то утро мы встретились случайно, — это было враньё, но Каз и глазом не моргнул. — А кошельком я просто хотел Вас позлить. Я же Вас ненавижу, как мы уже выяснили. Роллинс опять усмехнулся и возобновил движение. Некоторое время они шли молча, и Каз просто ждал, что будет дальше. — Раз уж волей судьбы мы встретились спустя столько лет, — снова заговорил Роллинс, — могу я что-то для тебя сделать? — Да. Вы можете оставить меня в покое, перестать мне писать, звонить и заявляться в мой отель. Роллинс задумался, делая вид, что ему нужно взвесить все «за» и «против», и, к удивлению Каза, отступил: — Хорошо. Ладно. Если это правда то, что тебе нужно. Пойдём, провожу тебя, и на том простимся, — он попытался взять Каза под локоть, но тот резко выдернул руку. Было уже всё равно, насколько истерично его поведение выглядит со стороны. — Никогда меня не трогайте, — прошипел Каз и рванул прочь. Жаль, что он не мог идти стремительно и гордо. Именно таким он хотел бы, чтобы его запомнил Пекка Роллинс. Но… вместо этого Роллинс смотрел вслед прихрамывающему мальчишке и видел то, что видел.

***

После кошмарного пробуждения утро не задаётся. Обрывки сна опять и опять лезут в голову, и Каз готов вышибить себе мозги, только бы это прекратить. Он принимает душ, потом стоит под ледяной водой, потом говорит себе: «Соберись». Соберись, Бреккер, чёрт подери. Возьми себя в руки. В свои ловкие, расчётливые, профессиональные руки в перчатках, которые никогда тебя не подводили. Да, приснился сон. Да, тело реагировало. Это нормально, у живых людей так бывает, и не о чем тут драматизировать. Роллинс остаётся Роллинсом, планы остаются планами, Каз Бреккер остаётся самим собой. Грязными руками. Роллинс закономерно первым делом подумал на него: «Обещал больше не писать, но ты, случайно, не видел мою карту от номера?» «Нет», — отвечает Каз, и на этом разговор оказывается исчерпан. Роллинс держится своих слов. Но карту Каз, конечно же, видел. Вот она: пурпурная, с золотыми вензелями, лежит перед ним на кровати и приглашает в мир секретов заклятого врага. Откровенно говоря, обыскивать номер Роллинса в намерения Каза не входило, даже мысли такой не было, но что же поделаешь, если Роллинс сам любезно принёс ключ ему в руки? Ещё и глазел по сторонам во время прогулки, словно предлагая всем желающим ознакомиться с содержимым своих карманов. Уж лучше Каз, чем случайный уличный вор. Каз мог бы этого не делать, но шанс пришёл к нему свыше и не воспользоваться им было бы нелепо. Информации о противнике много не бывает. Возможно, Роллинс настолько самоуверен и беспечен, что таскает с собой какой-нибудь компромат в поездки. Возможно, он оставляет ежедневник без присмотра. Возможно, его ночной образ жизни далёк от того благопристойного образа, который он пытается создать. Казу пригодится любая мелочь, чтобы потом использовать против него. Что бы сказали Отбросы, вздумай он с ними посоветоваться? Инеж бы не одобрила. Джаспер с улыбкой подстрекателя многозначительно пошевелил бы бровями: «Давай!» Инеж всегда была излишне осторожна. А это не тот случай, когда стоит чего-либо бояться. Каз соглашается с воображаемым Джаспером. «Каэльский принц» — пятизвёздочный отель в центре Кофтона — отстроен в традиционном колониальном стиле и дышит богатством и достоинством. Окружённый роскошными магазинами и ресторанами авторской кухни, он с первого взгляда откровенно демонстрирует доход своих постояльцев. Каза это не удивляет и ничуть не смущает. Он не из тех болванов, которые от зависти неспособны видеть дальше своего носа и потому проклинают всех, кому досталось больше. Причины бывают разные, и первоначальное везение на раздаче — всего лишь одна из них, далеко не всегда главная. Каз Бреккер умён и сам стремится к хорошей жизни. В своё время. Он проходит мимо швейцара, не глядя на него, с уверенным видом пересекает самый шикарный холл из всех, что ему доводилось лицезреть, вызывает лифт, доступный только обладателям ключ-карты. Лёгкий джаз, зеркала, позолота и мраморная плитка. Пятый этаж, комната 510. Каз бесшумно движется по ковру, возле двери на секунду прислушивается, на всякий случай. Согласно расписанию, Роллинс в этот момент должен быть на открытии круглого стола по использованию возобновляемых источников энергии, опасаться нечего, и Каз прикладывает карту к панели замка. Щелчок. Вот он и в логове хищника. Номер у Роллинса, как и полагается, огромный. Двухкомнатный, но как будто больше, чем вся квартира Отбросов целиком. Каз осматривается. В шкафу прихожей висят несколько рубашек, свитеров и куртка с пустыми карманами, если не считать тех же лимонных леденцов, что Роллинс держит в машине. Внизу — две пары ботинок: спортивные, в которых он был вчера, и лакированные туфли под костюм. Кожаный чемодан на багажнице разобран только наполовину. Каз быстро просматривает содержимое, но ничего полезного не находит, только футболки, носки и трусы, копаться в которых — пустая трата времени. В ванной у раковины несессер с гигиеническими принадлежностями и ничего более. Каз изучает гостиную, но если здесь и были следы развратной ночи, то горничная их уже устранила. Все поверхности сияют чистотой, всё аккуратно сложено и расставлено. В номере Роллинса нет ни трупов, ни малолетних проституток, ни следов кокаина на столике, ни презервативов, ни крови. Скучное пристанище человека, который приходит сюда только чтобы выспаться, принять душ и переодеться. Каз заходит в спальню. Гигантская кровать слепит белизной. Сейф в шкафу даже не задействован. На тумбочке возле постели — зарядное устройство для телефона и недопитый апельсиновый сок в стеклянной бутылке. Не то чтобы Каз ждал чего-то иного, и всё же разочарован. Ничего из того, что он увидел, нельзя предъявить Роллинсу в качестве обвинения, разве только яркие рубашки безвкусной расцветки, но, что по законам Керчии, что Нового Зема, преступлением это не является. Каз ещё раз осматривается, готовый уходить. Больше здесь делать нечего. Но тут щёлкает входной замок. Открывается дверь. Роллинс говорит с кем-то по телефону и как раз прощается. Сюрприз. Адреналин бьёт в голову, в мышцы, и сердце разгоняется в одну секунду. Отлаженной привычкой включив режим критической ситуации, Каз не даёт ходу панике и молниеносно прячется за длинную, плотную штору. В ней столько складок, что можно было бы сохранить незамеченной футбольную команду, так что для одного худого парня более чем достаточно. Лишь бы Роллинс не решил распахнуть окно и полюбоваться видом. Каз не боится быть обнаруженным, он боится, что от испуга Роллинс рухнет замертво, и что потом ему делать с трупом? Это не тот способ, каким он мечтал разделаться с ненавистным врагом, в смерти от внезапного удара нет ни торжества возмездия, ни времени для осознаний. Каз дышит так тихо, как может, но сердце всё равно колотится, и кажется, будто его услышат. Ерунда, конечно. Лучше сосредоточиться на придумывании оправданий на случай, если его раскроют, но ум — как некстати — совершенно чист и безмолвен. У Каза нет идей, как можно было бы объяснить, почему он прячется в спальне Пекки Роллинса за занавеской, словно маньяк. Это ровно то, чем кажется. Роллинс тем временем проходит в комнату. Замирает, будто стоит на месте и смотрит в одну точку. Может, в телефон, неизвестно. Каз молится, чтобы он не вздумал написать сообщение ему. Звук на телефоне выключен, но в такой тишине вибрация прозвучит как дрель. Однако ничего такого не происходит; Роллинс длинно, тяжело вздыхает и начинает, судя по звону пряжки и шороху одежды, раздеваться. Неожиданно. Каз судорожно соображает: если круглый стол отменился и Роллинс решил лечь спать, то это не проблема, Каз дождётся, когда тот заснёт, и выскользнет из номера. Но если Роллинс вознамерился поваляться в кровати и посмотреть кино? Или заказать обслуживание в номер. Или развлечься с девочкой по вызову в разгар рабочего дня? Придётся торчать тут до скончания времён, против воли оставаясь немым свидетелем его бесчинств. Каз прикусывает губу, чтобы вернуть себе ясность мышления. Нет повода для суеты, он бывал в ситуациях и похуже. Например, когда выдавал себя за работника архива и его поймали. К счастью, планы Роллинса наконец-то совпадают с тем, что нужно Казу. Он заканчивает возиться с одеждой и удаляется. Негромко хлопает дверь ванной, в душе включается вода; Каз медленно, осторожно выдыхает. Он ждёт на случай, если Роллинс решит выскочить обратно, вспомнив, что позабыл халат или что-то в этом роде. Выжидает и выходит из-за занавески. На кровати действительно одежда, рядом с ней — уже знакомый бумажник и телефон. На нём несколько уведомлений, и Каз решает: пара секунд, чтобы взглянуть, у него найдётся. Роллинс, как истинный представитель старшего поколения, будто не в курсе, что настройки позволяют не выводить текст сообщения на экран, доступный всем любопытствующим. Что ж, любопытствующим это только на руку. Сообщения от какого-то Алби, несколько подряд: «Ты приедешь на день рождения? Помнишь, мы хотели…» Текст в уведомлении обрывается. «Я очень жду!» «Пап?» Пап… Каза обжигает тем же странным, горячим чувством, как тогда, когда он нашёл в бумажнике Роллинса фотографию его сына. Не выдумки. Он реален. Его зовут Алби, и он ждёт отца на день рождения. Он пишет ему, обращается к нему так просто и по-человечески, так легко, без раздумий… «Пап». Задержав дыхание, Каз кладёт телефон на место — аккуратно, будто взрывное устройство, — и отступает, сам не понимая, почему эти безобидные сообщения волнуют его сильнее, чем любые уродливые тайны, которые он хотел бы обнаружить. Он бесшумно идёт к выходу, на миг задерживается у двери в ванную безо всякой конкретной причины. Он растерян. Плеск воды подтверждает, что Роллинс моется в душе, и у Каза есть возможность безопасно покинуть номер. Но он стоит и слушает, будто в ступоре. Слушает, не зная, что хочет услышать. За этой дверью — голый Роллинс под струями воды. Чем он занят? Как он выглядит, когда не надо играть на публику? Как это вышло, что они — почти в одном пространстве при таких абсурдных обстоятельствах, разделённые лишь тонкой перегородкой? Каз хотел никогда не оказаться рядом, но стоит за дверью. Если бы пришлось войти — что бы он увидел? Может, Роллинс намыливается. Может, просто расслабляется, подставив плечи под воду. Может, Роллинс, как любой здоровый человек, время от времени удовлетворяет себя в ванной. Что если прямо сейчас? Каза окатывает жаром повторно — на сей раз всё тело целиком, от щёк до бёдер, мощной, раскалённой волной, словно лавой. Ночной сон вспыхивает в голове, перед глазами, будто прямо вот — шея Роллинса, его ключица, плечо, его кожа, открытая, мокрая, с текущей по ней водой, горячая, Каз чувствует мучительное головокружение, отвратительное, неподвластное ему возбуждение и всепоглощающий стыд. Он выскакивает из номера 510, как пробка из бутылки игристого, спускается вниз, отдаёт карточку администратору. Хватит. Никогда больше.