Ты в порядке, Каз?

Каз не был дома с того дня. Сперва он попадает в госпиталь, затем сразу в приют. Государство официально признаёт его сиротой и назначает опекуна, чтобы тот распоряжался имуществом в интересах Каза — сдал дом, следил за его состоянием, средства от аренды перечислял на счёт. Туда же поступают и компенсационные выплаты, когда расследование, суд и исполнительное производство, которые длятся вечность, подходят к концу. Каз ничего об этом не знает, Казу всего десять лет, и своего опекуна — господина Герцуна — он видел только раз, три года назад, когда тот приехал в приют знакомиться и подписывать бумаги. Время идёт, Каз во всём разбирается. Он выясняет, что его опекун — женатый, бездетный юрист, ведущий частную практику. Расследует его деятельность на случай, если тот вздумает его обобрать, но Герцун вполне чист, даже скучен: никаких скандалов, сомнительных дел, связей со страховой, «Эллингом» или «KettConstruct». Каз хотел бы влезть к нему в сейф и банковские счета, но, увы, возможности приютских подростков ограничены. К шестнадцати годам Каз уверенно ориентируется в законодательстве и мог бы представлять свои интересы в суде самостоятельно, если бы закон ему позволил. Каз знает свои права, знает, где хранятся его деньги, сколько крюге на счету, на какие цели он будет их расходовать и когда получит доступ к наследству. Единственное, чего он не знает, — что делать с домом. Вряд ли он смог бы войти внутрь. Вряд ли даже захотел бы смотреть со стороны. В шестнадцать Каз завершает школьную программу и сдаёт экзамены; в семнадцать он, Инеж и Джаспер, как и некоторые другие, подают коллективное прошение о проживании вне приюта. Многие потом возвращаются дотянуть в знакомых стенах до совершеннолетия, приют обязан их принять, но Каз считает — чем раньше, тем лучше. Ему не нравится быть беспомощным и бесправным. Ему нравится самому решать, по какому расписанию существовать. Нина и Матиас — старше, и они живут «на воле» уже три года. Объединив свой заработок с сиротским пособием Джаспера, Инеж и Каза, они снимают квартиру и наконец-то чувствуют себя вместе, как прежде. Каз не задумывается, не анализирует и не интересуется чувствами, потому что эти мысли и переживания не имеют ни прямой, ни косвенной выгоды. Но… присутствие Отбросов ощущается как семья — эмоции, которых Каз хотел бы избежать, если бы у него хватало сил бороться ещё и с этим. Семья — это то, чего лишиться можно в любой момент, и тогда придётся умереть от боли. Вот что Каз знает о семье. Но Отбросы — единственная команда, какая у него есть, Инеж — единственный человек, на которого можно положиться, кроме себя, Джаспер — единственный, кого не зазорно попросить о помощи, хоть Каз никогда о помощи и не просит. Но отчего-то он чувствует, что иметь возможность — важно. Иметь одну маленькую возможность, которую ты, наверное, никогда не используешь.

***

Последующие дни выставки проходят без эксцессов, и Каз наконец-то возвращается в Кеттердам. Под «эксцессами», само собой, он подразумевает любой контакт с Роллинсом, но боги благосклонны под ласковым земенским солнцем — Роллинс исчезает из поля зрения, не напоминает о себе и не даёт поводов для тревог. Всё приходит в норму — режим, самообладание, сон. По Новому Зему Каз скучать не будет. Эту бесполезную поездку можно вычеркнуть из памяти, оставив в архиве только сухие факты. Кеттердам по-прежнему прекрасен: холоден, влажен и сер. Каз мёрзнет, выйдя из здания аэропорта, но это понятное, если не сказать близкое чувство. На дорогах слякоть, в воздухе — морось, то ли дождь, то ли снег, и Каз понимает, что ему не хватало этого города — пробок на узких улицах, заледеневших остатков сугробов на углах, чёрных дуг мостов, перекинутых над каналами. Строгие лица людей кажутся почти родными после жизнерадостных земенцев, и у Каза нет к ним никаких претензий: непросто быть улыбчивым, когда ледяной ветер лезет тебе за воротник, а ботинки скользят по гололёду. К этим декорациям Каз привык. Здесь наконец-то можно быть собой — озлобленным и резким — и не сойти за сумасшедшего. В квартире приятно тепло — очевидно, ребята прибавили отопления, пока его не было. Каз снимает верхнюю одежду, стягивает перчатки, чтобы отогреть пальцы под горячей водой. Дома тишина — все Отбросы на работе или учёбе, кто где, но стоит ему открыть дверь в ванную, как из своей комнаты выглядывает Инеж. — Привет. — Привет. Каз смотрит на неё и чувствует, что напряжение отпускает его. Девочка с кожей цвета ириски часто садилась рядом. Каз не знал, как её зовут, потому что ни с кем не разговаривал — ни с ней, ни с другими детьми, чтобы спросить. Иногда он отвечал на чужие вопросы, но ему это не нравилось. Девочка же вопросов не задавала. Время от времени протягивала ему что-нибудь — мандарин или яблоко — и Каз кивал в благодарность, принимая. Через несколько месяцев он решил, что это нечестно, что угощает всегда она. Принёс орешки в шоколаде, которые стащил у воспитателя. Девочка взяла, улыбнулась. С тех пор они играли вместе — молча собирали конструкторы или читали книгу, одну на двоих. Постепенно в их общем словаре появились слова и фразы. Девочка не была болтлива, Каз — тем более; Каз не спрашивал имени, а она не спрашивала его. Она была единственной, с кем Каз говорил по собственной воле, и единственной, о ком безотчётно ему хотелось заботиться — поделиться едой, помочь с уроками. Девочка очень хорошо лазила по деревьям и научила этому Каза. Больная нога осложняла дело, но Каз старался, а девочка — она никогда не замечала его хромоты. На День Святого Николая она подарила ему затёртую и потрёпанную книжку с оборванной обложкой — «100 лучших карточных трюков». На первой странице написала от руки: Казу от Инеж. Так состоялось их официальное знакомство. За год Каз выучил все фокусы до единого наизусть. Только в теории — в приюте взять карты было негде. Книга стала самым ценным, что у него было, его единственным осязаемым имуществом, а через год к ней прибавилась настоящая, цветная и плотная колода карт. — Ты где взяла? — удивился Каз. Инеж просияла: — Украла. И Каз улыбнулся ей. Он восхищался этой девчонкой. Карты потом, конечно же, конфисковали вместе с книжкой — кто-то из мальчишек сдал секрет воспитателю. Но это было уже не важно: в корпусе у старших Каз разжился новой колодой и с тех пор хранил свои ценности в тайнике. К одиннадцати годам он мог обыграть любого, знал все карточные игры, вслед за Инеж способен был вскарабкаться на все деревья, заборы и постройки на территории приюта и украсть что угодно у кого угодно. Их ни разу не поймали на воровстве. — Ты почему дома? — спрашивает Каз. — Взяла выходной, готовиться к экзамену. Они давно не говорили. Каз кивает. — Выпьем чаю? — Да, — светлеет Инеж. — Я только страницу допишу и приду. Пока Каз переодевается, он думает о том, что избегать разговора с Инеж дольше нельзя. Он знает, хоть они и не обсуждали этого вслух, что Отбросы ждут, когда Казу исполнится восемнадцать — ждут и надеются, что дом Каза станет их общим домом. Это разумно, и Каз прекрасно их понимает. Ему не жаль для этих людей ничего, и он был бы рад быстро и без лишних хлопот решить жилищную проблему Отбросов. Но сам он не сможет подойти к этому месту, не то что жить в нём. Нет. — Я буду продавать дом, — озвучивает Каз своё решение, когда Инеж входит в кухню. — Продавать и потом снимать нам что-то получше. Он надеется, что не придётся развивать неприятную тему. Что Инеж не станет уговаривать его оставить дом, или переехать в него, или сдавать в аренду. Каз хочет отрезать прошлое одним махом, не возвращаясь, не оглядываясь, никогда больше не сталкиваясь с ним. Возможно, не самое финансово разумное решение, но определённо нужное, чтобы повзрослеть. — Да. Хорошо, — легко соглашается Инеж, как если бы давно поняла, каков будет расклад, и протягивает ему конверт. — Письмо от опекуна. Пришло, пока тебя не было. — От Герцуна? — Каз забирает конверт, вскрывает, пробегается глазами по тексту. — Уведомление. Надо встретиться и начать готовить документы для вступления в наследство. Инеж тем временем залезает в холодильник. — Будешь запеканку? Нина сделала к твоему приезду, Джаспера еле оттащили. — Буду, — Каз откладывает письмо и наливает воду в чайник. — И моё предложение в силе. Инеж вздыхает. — Я знаю, Каз. Знаю. Спасибо… Она гордая и упрямая. Не передумала. Сдав выпускные экзамены, Инеж намерена поступать в Кеттердамскую академию флота, и сколько бы Каз ни предлагал ей заплатить за обучение, когда получит доступ к деньгам, она всегда отказывалась. — Лучше Джасперу кредит погаси, — усмехается Инеж. Каз фыркает. — Ещё чего. Джаспер сам нажил проблем, сам пусть и разгребает. — Справедливо. Вода кипит, Каз заваривает чай. Инеж ставит на стол блюдца и запеканку, кладёт вилки. Странный день вдвоём дома, у Каза ощущение, будто он прогуливает школу и не заслужил незапланированного отдыха. Перелёт сбивает настройки, надо немного прийти в себя и заняться делами. — Как там, в Кофтоне? — Инеж садится напротив и подтягивает под себя ногу. — Тепло. Непривычно. — Читала твой отчёт с открытия. Выставка огромная. Каз отковыривает себе кусок запеканки. — Огромная, — подтверждает он. Инеж молча смотрит, как Каз перемещает кусок из формы на свою тарелку, как крошки сыплются на стол. — Он там был? — спрашивает она. — Роллинс? Был. — Вы общались? — Не то чтобы, — Каз не поднимает взгляда. Ему мучительно хочется рассказать о тех абсурдных пересечениях, что произошли между ним и Роллинсом, чтобы получить подтверждение — они пусты и бессмысленны, но кажется, что за них его осудит даже всепонимающая Инеж. Поэтому Каз переходит к тому, что имеет хоть какое-то значение. Может иметь. В будущем. — У Роллинса есть сын, — говорит он, не пытаясь даже уловить реакцию Инеж. — Живёт с матерью в Равке. Надо собрать всю информацию по ним, пригодится. Инеж молчит, Каз делает вид, что сосредоточен на запеканке. Он не чувствует вкуса, к сожалению. Его пульс учащён, будто он не о Роллинсе озвучил факт, а выложил на всеобщее обозрение собственные грязные секреты. Будто бы ему есть чего стыдиться. Будто бы он как-то виноват в том, что у Пекки Роллинса есть потомство. — Может, не будем приплетать ребёнка? — наконец с сомнением выговаривает Инеж. — Мне нужно знать о них всё, — повторяет Каз. — Я сейчас в проверке субподрядчиков, не могу заняться. Ты сделаешь это для меня? Инеж смотрит на Каза в упор, смотрит долго и пытливо, и кивает. Он знает, она не верит в легенду про занятость. Слишком очевидно ей, что Казу трудно копаться в прошлом Роллинса. Но главное, что в свою легенду верит сам Каз. — Я могу попросить помощи Джаспера? Так будет быстрее. Каз не против.

***

Дни рождения навсегда остались в детстве. В том доме, в который Каз никогда не вернулся. Он ничего не чувствует даже когда в приюте пекут традиционный именинный пирог с грушей и втыкают в него свечку. Даже когда воспитатели, торжественно растягивая слова, произносят поздравление, а все ребята — смотрят на него и хлопают. Ни радости, ни ожидания, ни даже ощущения, что он стал старше. Каз ещё помнит, как в пять-шесть лет хотел поскорее заснуть, чтобы быстрее наступил завтрашний день, как вскакивал раньше всех и шёл в гостиную, где на журнальном столе его ждал подарок. Помнит замирание сердца и восторг, и как отец со смехом подкидывал его в воздух, а у Каза при падении захватывало дух. Помнит — и не может воспроизвести. Это было не с ним, это было с каким-то другим мальчиком. Теперь дни рождения становятся формальностью, означающей лишь что он будет писать другую цифру в анкетах. Теперь дни рождения — это необходимость терпеть раздражающее внимание людей, которые думают, что своими словами и действиями несут Казу радость. Людей, которые не проявляли интереса к нему весь год, а нынче почему-то вспомнили о его существовании. Каз счастлив больше не жить в приюте и не быть частью этих бессмысленных ритуалов. Отбросы знают о его отношении, и потому не устраивают ни вечеринок, ни идиотских сюрпризов. Не вынуждают выслушивать поздравления, пожелания и хвалы. Но подарок всё-таки дарят: утром Каз находит на пустой кухне коробку с фиолетовым бантом и открыткой «От всех нас», а в ней — кожаные перчатки «Де Каппель», какие стоят по меньшей мере пятьдесят крюге, а то и все сто. Внушительная сумма для тех, кто едва сводит концы с концами. Но скоро всё изменится. Скоро Каз сможет отплатить им за добро.

***

Юрист Якоб Герцун — суховатый, строгий мужчина в очках и с почти седыми волосами. У него серый костюм и дорогие часы. Казу нравится их деловое общение, нравится, что опекун не пытается быть родственником и смотрит на него без слезливого сочувствия, просто как на клиента, с которым он готов решать вопросы на равных. Это выгодно выделяет его на фоне остальных «взрослых», с которыми Казу довелось общаться в своей жизни. Он дико устал от притворной жалости. Герцун помогает Казу составить и подать все необходимые документы, следит за ходом исполнения и держит Каза в курсе. Волокита длится полтора месяца, но Каз терпеливо ждёт и не ропщет — в Равке вступление в наследство занимает полгода и больше, так что хотя бы за это можно сказать спасибо керчийским законам. Всё это время Роллинс не даёт о себе знать, и Каз, вместе с удовлетворением, испытывает смутную тревогу. Он что-то задумал? Он ведёт какую-то игру? Да, это то, чего Каз хотел всем своим естеством — чтобы Роллинса и близко не было в его повседневной жизни, но, раз он не рядом, значит, его нельзя и контролировать. Значит, он превращается в бесформенный источник напряжения где-то за пределами зрения, в туманную возможность опасности, хоть Каз и не представляет, какой именно. Каз достаёт телефон, пролистывает чаты вниз, чтобы добраться до сообщений Роллинса. «Был в сети недавно». Как будто «только что прошёл рядом» или «стоял близко и не узнал». Смотрел на тебя и ничего не сказал. Или даже не смотрел, не подозревая о твоём присутствии. «В сети», — вдруг меняется статус, и Каз непроизвольно вздыхает, смотрит на эту зелёную точку напротив имени Роллинса с непонятным, неуместным волнением. Фотографии на аватаре у Роллинса нет. Он слишком стар для этого. Зима заметает Кеттердам снегом. Каналы покрываются льдом.

***

День, когда Каз обретает все свои права, куда важнее беспредметных детских торжеств. Непривычной уверенностью наполняется грудь, руки — взрослого человека, а не бессильного ребёнка — берут паспорт с фамилией «Бреккер», свидетельство о собственности на то же имя, все заново оформленные документы. Имя Ритвельда вымарано из истории Каза — не потому, что он не ценит память об утраченной семье, а потому, что того мальчика больше нет в живых. Он умер при обрушении торгового центра «Эллинг». Умер — и дал жизнь другому, Казу Бреккеру. Может, не такому счастливому и улыбчивому, но определённо более настоящему. Герцун коротко жмёт ему руку и поздравляет с успешным завершением дела. Каз принимает поздравления, убирает папку с документами в сумку. Следующим шагом будет провести продажу дома, но это после. Сейчас ему необходимо время, чтобы привыкнуть к тому, что он больше ни от кого не зависит. Привыкнуть, что у него есть деньги. Пусть он их не заработал, но они — часть наследства, оставленного ему маленьким мёртвым Ритвельдом, та часть, за которую Каз, безусловно, благодарен. Она слегка компенсирует остальное, что перешло от Ритвельда Казу Бреккеру: травму, фобии и панические атаки. Не до конца, но, при прочих равных, с деньгами лучше, чем без них. В банке Каз получает доступ к своему счёту, обзаводится картой, на которой переливаются серебристые рельефные буквы его имени; он проводит по ним пальцами, затем снимает перчатку и проводит снова. Выписка со счёта показывает сумму, от которой у безответственного Джаспера загорелись бы глаза. Каз спокоен, потому что никогда не думал о том, чтобы пуститься во все тяжкие. Он будет решать поставленные задачи в том же режиме, в каком запланировано. Он не собирается терять голову в казино, скупать всё, что попадётся на пути, отказываться от намеченных целей и становиться идиотом. Но Каз покупает на ужин мяса, вина и огромную коробку пирожных для всех — Отбросы давно заслужили праздник. Может, он и не имеет привычки признаваться, что ценит их, но наконец-то может хоть чем-то порадовать. В конце концов, разве поступки не важнее слов? Они набиваются в тесную кухню, все, и Уайлен тоже, едят, и пьют, и смеются, и, хоть Каз всё равно не в состоянии пробиться сквозь стенку, отделяющую его от общей радости, он чувствует, что ответственность, злость и вина на время разжимают пальцы. На время берут передышку. Если он способен, пусть всего на один вечер, сделать Отбросов довольными жизнью, может, и сам он не такой уж плохой человек? Может, хоть что-то хорошее в нём есть?.. Каз тоже выпивает бокал вина. Не чтобы опьянеть, а чтобы быть заодно.

***

Утром субботы, пока все ещё спят после затяжных посиделок и квартира окутана благостной тишиной выходного дня, в дверь Каза стучится Инеж. Он только закончил тренировку, и они сталкиваются на пороге. — Есть пара минут? Что-то настораживает Каза в её тоне. — Есть, — он пропускает Инеж в комнату, отступает к кровати и садится. — Вчера было не до этого, — Инеж тоже садится, на другой край, и привычно подбирает под себя ногу. В руках у неё телефон. — Мы с Джаспером закончили собирать информацию, которую ты просил. Думаю, накопали всё, что было возможно, — нужное и ненужное, это ты сам решишь. Каз кивает, ожидая продолжения. — Мать Алби — равкианка Агата Танчовски, с Роллинсом они женаты не были, разошлись мирно, подписали соглашение об опеке и алиментах… — И? — Каз ощущает неприятный комок под диафрагмой, хотя причин для волнения нет. Инеж как-то странно смотрит на него, то ли озадаченно, то ли испуганно, она пытается это скрыть, но Каз прекрасно знает её мимику. — Документ составлен и подписан в Равке, он на равкианском и хранился в архиве равкианского Совета по делам семьи, в публичном доступе его нет… Это объясняет, почему мы раньше его не находили… Посмотри перевод. И оригинал, он ниже, — она включает телефон и протягивает его Казу. Стандартное соглашение об опеке: права и обязанности сторон, сумма алиментов, порядок разрешения разногласий… Несколько страниц объёмных пунктов. Составлено и подписано сторонами в присутствии их адвокатов, подписи… — Якоб Герцун? — Каз поднимает недоумённый взгляд на Инеж. — Подожди. Как это? Он встряхивает головой и читает по второму разу. Ошибки нет: со стороны Роллинса соглашение заверено знакомой Казу подписью. Он опять смотрит на Инеж: — Почему имя моего опекуна стоит в документе Роллинса? В тишине слышно только снегоуборочную машину за окном. Инеж молчит, глядя Казу в глаза, словно давая время разобраться и свыкнуться, и наконец произносит: — Думаю, ты понял. Каз понял. Осознал факты, но не вник в их смысл. Вещи, которые не должны быть связаны, переплетаются в единый клубок. Причины и следствия не ясны. «Государственный» опекун Каза и личный юрист Роллинса по имени Якоб Герцун — одно лицо. Каз снова ищет ответы во взгляде Инеж, но ответов там нет, лишь отражение его собственной растерянности.