Ты в порядке, Каз?

Пока все просыпаются, умываются и завтракают, Каз в своей комнате сверлит взглядом стену. Он выстроил триста версий происходящего, и ни в одной из них у Пекки Роллинса не было благородных побуждений, из которых он стал бы подсылать к Казу своего человека. Каз чувствует, что устал. Устал от этого бесконечного расследования, от того, что Отбросы не всесильны, от доказательств, которых нет на руках, и подспудной тревоги, что их никогда не найти. Теперь ещё и это. Герцун вёл его дела, производил впечатление человека, достойного уважения, и… Каз давно привык, что люди не заслуживают доверия, что каждый — не тот, кого изображает, но как же, чёрт подери, ему надоел этот цирк. Этот балаган дурных и безразличных актёров. Шоу нескончаемых скрытых мотивов, которые не отличаются ни оригинальностью, ни красотой. Тошнит. Позволив себе минуту слабости и внутренних «доколе», Каз собирается с мыслями, возвращает самообладание и выходит к остальным. Болтовня стихает. Каз уверен, что последняя информация уже не секрет. Отбросы — единый организм: что известно одному, известно всем, и только Инеж умеет держать язык за зубами. А вот Джаспер… Джаспер нет. — Роллинсом я займусь сам, — говорит Каз без приветствия. — В каком смысле, займёшься? Собираешься похитить его и пытать? — Джаспер поигрывает бровями, намекая, что такой расклад пришёлся бы ему по вкусу, но один короткий взгляд Каза даёт ему и остальным понять, что сейчас шуток не будет. — Я выясню, что там за история с Герцуном. А вы уделите, наконец, время экспертизам. Я месяц назад просил проверить всех, кто имел к ним отношение. — Каз, — стонет Нина, — ну выходной. Дай отдохнуть? Каз отвечает непонимающим взглядом: разве вчерашний вечер и сегодняшнее утро не считаются? — Давайте отдохнём, когда посадим Роллинса, — он пытается придать своему голосу хоть каплю душевности, но тот всё равно звучит сухо и раздражённо. И все это чувствуют. — Каз, — вкрадчиво начинает Джаспер, — мы уже перелопатили столько всего… — И придётся перелопатить ещё, — перебивает Каз. — А есть у этого какой-то предел? Конечная точка? Бреккер вскидывает брови. — Разумеется, — кивает он Джасперу, будто дураку, и тут же жалеет об этом: нельзя так со своей командой. Но поделать ничего не может — интонации выдают его озлобленность с потрохами. — И когда? — гнёт своё тот. — Когда передо мной будут лежать неопровержимые подтверждения нарушений. — А если их нет в природе? — Значит, доказательства того, что эти подтверждения были уничтожены. Джаспера несёт, Нина сигналит ему глазами, чтобы он заткнулся, но какое там: — А если их и не было? — настойчиво лезет под гильотину Джаспер. — Кого? — Нарушений. Каз криво ухмыляется, на секунду смешавшись, но затем удовлетворённо кивает сам себе, словно наконец выбил у подозреваемого признание, услышал то, что рано или поздно должно быть произнесено вслух. — Отлично. Нарушений не было. Кто ещё так считает? Он окидывает взглядом Отбросов и с неудобным удивлением вдруг обнаруживает, что команда не смотрит на него. Нина, Матиас, Джаспер, Уайлен, который оставался на ночь… Все они отводят глаза и молчат. Только Инеж в конце концов поднимает к нему лицо, но на нём написано вовсе не то, чего Каз ждёт. Не поддержка и не убеждённость, что он всё делает верно. Её лицо говорит: «Перестань». — Давайте проясним, — повышает голос Каз. — Я правильно понимаю, что все здесь верят в непогрешимость «KettConstruct» и праведность Роллинса? И я один годами копаю под невиновного человека? А вы мне просто подыгрываете? Вперёд, самое время высказаться. — Каз, не надо, — примиряюще вытягивает руки Нина, — не переворачивай всё с ног на голову… Каз игнорирует её попытку. — Спрашиваю прямо: хоть кто-то, кроме меня, верит в вину Роллинса? В тишине, которая звучит в ответ, Каз странным образом находит успокоение. Он знал. Всегда знал, просто так хотелось этого не замечать. Но теперь всё становится на свои места, и для иллюзий не остаётся пространства: он один. И всегда был один. И всегда будет… Лица Отбросов вдруг обращаются масками. Он смотрит на них, но будто видит впервые. Он знает, что вроде был привязан к этим людям, но сейчас не чувствует ничего. Пусто. Бескрайняя серая долина, и в ней — рассеивающиеся, как дым, призраки «друзей». Зачем они изображали его верных соратников? Зачем притворялись, что им есть дело до Каза Бреккера? Может, просто ждали, когда он вступит в наследство, чтобы поселиться в его доме и не платить аренду? Это бы объяснило, почему они так терпеливо переносили его скверный характер… Было бы странно думать, что кто-то захочет жить с Казом Бреккером под одной крышей просто так, из личных предпочтений. Каз никогда об этом и не думал. Он ничего не говорит и ни на кого больше не смотрит; уходит молча, хоть и слышит, что его пытается догнать Инеж. Но Каз с силой хлопает входной дверью, отрезая себя от тех, кто остался внутри, и Инеж, наверное, считывает послание. Она всегда умела понимать без слов.

***

Впервые за долгое время Каз идёт без цели. Не прогуливается, а движется вперёд быстро, почти торопливо, словно пытается от кого-то убежать, но где ему скрыться — не знает. Ветер холодит, дерёт щёки, срывает капюшон, а шапку Каз, ясное дело, забыл, да и не взял бы, даже если бы помнил. Чем холоднее, тем лучше, тем меньше думаешь о неприятном. Бросая тело в экстремальные условия, гарантируешь себе, что ум будет занят исключительно обработкой дискомфорта. Никаких изматывающих сожалений, обвинений и нытья. Только по делу. И всё же, пусть голова и думает о другом, в груди у Каза тоскливо сверлит. Может, не в груди? Может, это голодный желудок? Ведь Каз так и не успел позавтракать… Может, это пройдёт, если поесть. Он не ищет еды. Не смотрит по сторонам, только строго перед собой. Знает, что назад дороги нет, что дальше ему придётся всё делать самому. Одному. Каз умеет отрезать от себя людей, умеет оставлять их в прошлом, как оставил свою семью. Это должно быть не так больно теперь. Худшее он уже пережил, переживёт и это. Чем сильнее мёрзнет тело, тем отчётливее в нём кристаллизуется ярость. Опять Роллинс, опять из-за него Каз вынужден терять тех, кто был ему нужен. Бессилие превращается в готовность действовать. Потерянность сменяется планом. Ноги несут его вперёд, через Бёрнсканал по мосту Зентсбридж, на решётку которого суеверные придурки вяжут ленточки на удачу. Нет, удача — это всегда плод твоего собственного труда. Подготовки, продуманных действий и интуиции, которую принято считать за что-то свыше, но на самом деле она — лишь сумма накопленного опыта. В удачу Каз не верит. А вот в неудачу — очень даже. Мир не ждёт тебя с распростёртыми объятиями, предлагая всё на блюдечке. Он не заготовил мешок с дарами и не бросил его к твоим ногам, нет, совсем наоборот, мир разместил желаемое повыше и расставил препятствия на пути к нему. Он с извращённым удовольствием наблюдает за твоими попытками, высматривая удобный момент сунуть подножку. Но Каз готов. Он ждёт подножки. И не сдаётся так просто. В Финансовом районе зима всегда светлее из-за невообразимого количества декоративного освещения. Витрины, фасады домов, фонарные столбы и окна — всё сияет гирляндами без привязки к конкретному празднику. Просто те, кто здесь обитает, любят красоту. Шик и блеск. Лоск. Тротуары вычищены, машины отражают огни своими глянцевыми боками, и даже обувь тех, кто ходит пешком, будто бы не покоряется вездесущей слякоти. Каз был бы не против жить здесь когда-нибудь. Когда он наконец разделается с необходимым и сможет заняться чем-то другим. Роллинс у себя дома. Это Каз выясняет через его секретаршу: трюк со срочной доставкой костюма из химчистки каждый раз срабатывает до смешного безотказно, тем более, что Каз не пытается вытянуть никакой конфиденциальной информации. Адрес у него и так есть. Ему нужно только знать, дома ли господин Роллинс, и попросить предупредить консьержа, чтобы его впустили. Проще, чем отобрать у ребёнка конфету. Каз находит на карте химчистку, чтобы как-то подкрепить легенду. Придётся сделать крюк, обогнуть Биржу и потом вернуться назад, но для дела не жалко. И пяти крюге, за которые обнаглевший сотрудник за стойкой (с видом «так и быть», но на самом деле довольный) соглашается отдать Казу костюмный чехол, тоже не жаль. Это не траты, это инвестиции в результат. А результатом будут ответы, которые он выбьет из Роллинса, — если понадобится, то кулаками. Хотя он предпочёл бы не пачкать перчатки. Дом Роллинса Каз уже видел. Впервые, когда выяснил адрес, он приехал сюда на трамвае, а потом стоял на тротуаре и смотрел вверх, на современное, отделанное зелёным стеклом здание, уходящее в серое небо. «Изумрудный дворец». Жилой комплекс высшего класса с собственным крытым бассейном. Интересно, Роллинс хоть раз в нём плавал? Финансовый район — единственное место, где можно встретить подобную архитектуру. Твёрдые принципы Градостроительного совета, строго блюдущего исторический облик города, на удивление легко пошатнулись под натиском инвесторов. Впрочем, по мнению Каза, Кеттердаму это не вредит. Наоборот, напоминает, что перемены не за горами, что старые порядки рано или поздно отойдут в прошлое и уступят место новому — дерзкому и неприемлемому для ханжей, засидевшихся в своих традициях. Отчасти Каз даже одобряет вкус Роллинса в выборе жилья. Будь это кто-нибудь другой, он бы проникся к нему уважением. Минималистичный парк, разбитый перед домом, теперь засыпан снегом. Территория не огорожена — как дань общему демократичному духу. «Смотрите, — как бы говорит обстановка, — мы вовсе не снобы, которые пытаются закрыться от вас. Мы — такие же, как вы. Только у нас есть личный бассейн». И эта показуха, как обычно, весьма в стиле Роллинса. Каз нажимает кнопку вызова консьержа и сообщает, что у него доставка для господина Роллинса в апартаменты сто шестнадцать. Дверь из толстого стекла с массивными позолоченными ручками автоматически открывается, и Каз, проникая внутрь, на секунду ощущает волнение, будто проходит через портал на территорию врага, на опасные земли, в которых он никогда не был и потому ещё не ориентируется. Это просто рефлексы, знает он, древние реакции мозга, который страшится всего нового, не более. Не более. Пора стать смелее. После небольших препирательств с консьержем, который уверен, что доставку должен поднять на этаж домовый посыльный, Каз проходит в лифт. Ещё чего. Не для того он промёрз насквозь и потратил пять крюге. Сердце колотится, хотя ничего опасного не происходит. Он уже виделся с Роллинсом, он уже знает, как себя с ним вести, и он наконец застанет его врасплох. Всё преимущество на его стороне, не о чем беспокоиться. В лифте тихо и красиво. Глянцево. Каз не смотрит в зеркало. Лифт останавливается на этаже, и мелодично звякает колокольчик. В просторном холле — четыре двери с лаконичными золочёными цифрами на них. Сто шестнадцать. За этой дверью, ничем не отличающейся от других трёх, — причина всех бед, всей боли, паранойи и ночных кошмаров. Каз не раздумывает, сразу жмёт в звонок. Не пытается спрятаться или закрыть глазок. Отшвыривает пустой костюмный чехол в сторону. А потом слышит щелчки отпираемого замка. В первые секунды лицо у Роллинса ошеломлённое, почти глупое, но он быстро берёт себя в руки, хотя удивлённым выглядеть не перестаёт. — Каз, — произносит он с растерянной улыбкой. — Вот это сюрприз так сюрприз… — Приятный? — ледяным тоном интересуется Каз. — Определённо, — Роллинс разводит руками и спохватывается, — проходи же. Каз переступает порог, но он так зол, что не в состоянии даже изучить обстановку. Не смотрит по сторонам, только сверлит уничтожающим взглядом Роллинса, и припечатывает вопросом, едва хозяин закрывает за ними дверь своего роскошного жилища. — Зачем Вы подослали ко мне Герцуна? — Что? — переспрашивает Роллинс, повернувшись, и в его лице Каз наконец-то видит то, о чём так давно мечтал: великий Пекка Роллинс на миг теряет почву под ногами. Он не контролирует ситуацию и не знает, какой шаг сделать следующим. Каз повторяет с расстановкой: — Зачем Вы подослали ко мне Герцуна? — Я не… Как ты узнал? — Отвечайте на вопрос. С какой целью Ваш юрист стал моим опекуном? — Каз, — Пекка жмурится и трёт глаза двумя пальцами. Тянет время. — Я не знаю, что ты себе надумал, и мы обязательно поговорим об этом, но давай… не здесь и не сейчас? Я… Может, пройдёшь? Каз думал, он в состоянии вести безэмоциональный допрос, в конце концов, его выдержка — не пустой звук; он слишком долго шёл к подобным разговорам, готовился, проигрывал в уме, просчитывал, в какое русло они могут свернуть и как возвращать их на удобную для себя траекторию. Но сегодня, может, подточенное утренним предательством Отбросов, что-то в нём ломается непредсказуемо, неожиданно для него самого и оттого болезненно, и Каз не успевает принять меры. Гнев захлёстывает его, чистый, раскалённый добела. Накрывает голову, словно шлем, в котором сквозь узкую щель не видно и не слышно ничего, кроме объекта ненависти. Не здесь и не сейчас?! Каз не тот, от кого можно вот так отмахнуться. Он явился сюда за ответами, он так много потерял и так много преодолел, он, чёрт возьми, заслуживает их услышать! Не потом и не где-то ещё! Не сидеть и ждать, как прилежный мальчик, когда Роллинс выдумает очередные небылицы, чтобы скормить ему с серебряной ложечки. Столько лжи, столько неуважения и ослепительных пустых улыбок, будто Каз Бреккер — обычный статист, который в этой истории ничего особенного не значит. Нет. Нет. Разве это всё, чего Каз достоин?.. Тело действует само. Как в приюте, когда, бывало, Каз не успевал подумать. Бей или беги. Он толкает Роллинса в стену, и прижимает предплечьем горло. — Нет, — шипит Каз, — мы поговорим здесь и сейчас. Они с Роллинсом почти одного роста, но всё же тот значительно шире в плечах и в целом крупнее. В рукопашной схватке Каз ему не противник, однако эффект неожиданности даёт результат: Роллинс легко теряет равновесие и не успевает вывернуться. Каз давит ему на горло, и даже через рукав куртки чувствует подвижный кадык. — Зачем ты шпионил за мной? Зачем Герцуну доступ к моему имуществу? Что ты хотел сделать с моими деньгами? Роллинс краснеет, на глазах выступают слёзы, он сипит: — Что? Спятил? Несколько мгновений, за которые Каз успевает рассмотреть его лицо в мельчайших подробностях, ощутить рваное дыхание едва ли не на собственных губах, прочесть смятение и испуг в его глазах, кажутся сценой в замедленной съёмке, а потом Роллинс отходит от шока. Он высвобождается из захвата рывком и толкает Каза в грудь. Трёт горло и кашляет. — Совсем ненормальный? — севшим голосом отчитывает его Роллинс. — На кой чёрт мне твои деньги? У меня своих полно. Кто тебя на людей бросаться учил? И в тот момент, когда Каз уже готов выплюнуть ему в лицо, кто и как учил его вещам, которых благополучный ребёнок знать не должен, откуда-то из глубины квартиры доносятся шаги. И голос. Осторожный голос. Детский голос. — Пап? И Каз переводит изумлённый взгляд на Роллинса, не в силах совладать с потрясением.

***

В окно палаты с кровати было видно дерево и клочок неба, по которому плыли облака. Каз смотрел на них, лёжа на боку, потому что больше смотреть было не на что. Почему-то, когда он переводил взгляд на предметы в комнате, его начинало подташнивать. Так что он переворачивался на бок и смотрел в окно. Медсёстры настаивали, чтобы Каз лежал на спине, говорили, что так он поправится быстрее, но Каз не понимал, с чего они это взяли. На спине лежать ему не нравилось. Ему тогда казалось, будто его вдавливает в кровать, будто спина, руки и ноги прирастают к матрасу, а сверху наваливается что-то очень-очень тяжёлое, и дышать становилось трудно. Вот и теперь, заслышав шаги, Каз решил, что его опять принудят лечь ровно, однако медсестра ничего не сказала на этот счёт, потому что была не одна. Вслед за ней вошёл Он. Каз уже знал его имя, но почему-то стеснялся произносить, даже про себя. Мужчина, который его спас, был слишком взрослым, слишком высоким, слишком красивым и необыкновенным, чтобы можно было просто обратиться к нему по имени. Для Каза он был важнее всех, даже важнее Святого Николая, потому что Святой Николай не пришёл за ним в темноту. Не пришёл Гезен, которого так любили поминать взрослые. Не пришёл никто из святых. А Пекка Роллинс — пришёл. Пришёл и не дал Казу умереть. — Ну, как ты? — Он придвинул стул и сел рядом с кроватью. Каз утвердительно кивнул: не хотел показаться невежливым, но выдавить хоть что-то до сих пор не мог. Просто не получалось. Слова отлично складывались в голове, но рот будто бы забыл, как их произносить. — Пока не разговариваешь? — догадался Он и понимающе улыбнулся, когда Каз мотнул головой. — Не страшно, всему своё время. Если тебе что-то понадобится, ты сможешь написать? Каз опять кивнул, прикидывая, не стыдно ли писать печатными. В прописных он пока не был уверен. — Ты в шахматы играть умеешь? — задал внезапный вопрос Он и просиял, когда Каз подтвердил. — Тогда принесу в следующий раз. Сыграем. Каз постарался улыбнуться, но почему-то мышцы лица его не слушались. Он сильно переживал из-за этого. Вдруг этот удивительный человек решит, что он Казу неприятен? Но удивительный человек, судя по всему, так не думал. Протянул руку и сжал ладонь Каза — тепло и уверенно. — О, — медсестра вскинула брови. — Надо же. — Что такое? — обернулся Он. — Каз никому не даёт себя трогать. А Вам позволил… Он повернулся обратно к Казу и пригнулся к кровати. И произнёс, понизив голос: — Спасибо за доверие. Казу запомнились его глаза и ресницы. Он действительно принёс шахматы. И они действительно сыграли. Это был последний раз, когда Каз видел мужчину, который его спас — слишком взрослого, слишком высокого, слишком красивого и необыкновенного, чтобы остаться с чужим мальчиком навсегда.

***

— Алби, подожди за столом, я сейчас приду, — Роллинс пытается придать своему голосу беззаботность. Но Алби — ребёнок, и он любопытен. Ему нужно знать, что происходит в прихожей и с кем, судя по тону, ругается отец. Так что Алби выглядывает из-за угла. — Здравствуйте. Каз молчит. Да и не то чтобы он хотел говорить. Зачем он пришёл сюда? Вылетело из головы. Алби Роллинс похож на отца до невыносимого. Те же веснушки, те же глаза, та же форма губ, те же рыжие волосы и ресницы. Это невозможно отрицать, невозможно притвориться, что он — сын кого-то другого. Это сын Роллинса, его плоть и кровь, и Каз парализован необъяснимым страхом, будто перед ним — худший из врагов. Самый сильный, опасный и непобедимый. Им даже не надо сражаться — Каз уже проиграл. Секунда неловкого промедления — и Роллинс возвращает себе контроль. — Это — Алби, мой сын, — представляет он. — Алби, это Каз Бреккер — мой давний друг. — Здравствуйте, — повторяет Алби с некоторым сомнением и сильным равкианским акцентом. — Здравствуй, — бесцветно отзывается Каз. Роллинс снова обращается к сыну: — Иди за стол. Я сейчас. Провожу Каза, ему уже пора. «Давний друг…» — эхом звучит в голове. Давний… Настолько давний, что почти забыт. Вычеркнут из жизни и из памяти. Сброшен со счетов. Разве так поступают с давними друзьями? Каз выходит из оцепенения так же резко, как в него впал. — На самом деле, — говорит он уже своим, привычным, твёрдым и острым голосом, — у меня достаточно времени. Я не спешу. — Неужели? — с нажимом уточняет Роллинс. — Абсолютно. Надеюсь, не помешаю? — Ничуть. — Отлично. Спасибо за приглашение. Надо отдать Роллинсу должное, несмотря на озадаченность, держится он почти безупречно. Машинально проводит пальцами по волосам, приглаживая волнистые рыжие пряди, растрепавшиеся во время их маленькой стычки. Распрямляет плечи. — Алби, достань для Каза тарелку и приборы, — распоряжается он. — А ты — раздевайся и помой руки. Каз чувствует злое веселье от попыток Роллинса играть в папашу и хозяина. Его захватывает собранный, сфокусированный азарт. Он оставляет куртку на вешалке, разувается и теперь, конечно, видит детские кроссовки у двери, которые ему следовало бы заметить сразу, как вошёл. Очередная зарубка на будущее — нельзя так поддаваться злости, эмоции — плохой спутник в делах, они не дают разглядеть даже то, что маячит под самым носом. Роллинс провожает Каза до ванной. — Что, со мной не пойдёте? — презрительно ухмыляется Каз. — Попробуй справиться сам и не стащить полотенце, — Роллинс одаривает его отеческой улыбкой и удаляется в направлении кухни. «В направлении» — потому что квартира его огромна настолько, что по ней можно было бы разъезжать на велосипеде. Каз закрывает дверь и включает воду. Мыть руки ему незачем, потому что перчатки снимать он не собирается, но звук льющейся из крана воды успокаивает. Он осматривается. Наверное, это гостевой санузел, потому что личных принадлежностей Роллинса здесь нет, за исключением жуткого фиолетового кимоно с ярко-розовыми вышитыми узорами. Это уж наверняка принадлежит ему — победителю в номинации самых вульгарных расцветок. Каз машинально пытается представить, каков на ощупь этот шёлк — скользящий, прохладный? Накидывает его Роллинс на голое тело? Что чувствует? Или это — предмет гардероба какой-нибудь гостьи?.. Той самой дизайнерши? Или череды других, что были после неё? Отвратительно. Когда Каз входит в просторную кухню-столовую, Роллинс сразу замечает, что перчатки остались на месте, и хмыкает, качая головой. Алби сидит за кухонным островом на барном стуле, взахлёб рассказывая про какой-то школьный матч; по телевизору идёт фильм про супергероев — один из тех, у которых нет ни начала, ни конца. — Мы как раз собирались печь оладьи, когда ты пришёл, — делится Роллинс, размешивая в огромной миске тесто. — Поможешь? Каз не рискнул бы назваться экспертом в выпекании оладий, себя он такой ерундой не кормит, но сидеть напротив рыжего болтливого пацана без дела ему не хочется, и потому он соглашается. Роллинс презентует Казу разогретую сковороду и миску с тестом, вручает лопатку и накидывает через голову фартук. Не себе, Казу. Затем обходит со спины и затягивает завязки. Потуже. В качестве послания. — А то у тебя руки заняты, — поясняет он. — Кофе? Чёрный? — Благодарю, — кивает Каз. Даже под сильнодействующими наркотиками Каз вряд ли выдумал бы сцену, где он готовит оладьи для Роллинса и его сына. Но реальность бывает абсурднее вымысла. Нужно найти точки опоры, действовать по алгоритму, чтобы не свихнуться. Просто действовать по алгоритму. В конце концов, здесь не должно быть ничего сложного. Применить интеллект, хотя бы на десять процентов. Зачерпнуть большой ложкой теста с учётом его консистенции и тенденции к растеканию. Выложить на сковороду. Поместится три. Подождать, пока середина прогреется, а края станут выглядеть так, что под них можно запустить лопатку. Перевернуть. Может, не идеально, но с каждым разом будет увереннее. Куда они намесили столько теста? На футбольный клуб? Роллинс хлопочет над кофе для себя и Каза и какао — для Алби. У Каза сводит желудок, потому что проснулся он рано, а не ел до сих пор, и запахи, окутывающие кухню, издеваются над организмом похуже любого садиста. Пока шумит кофемашина, Роллинс становится рядом и делает сэндвичи с индейкой и овощами. Каз следит за его руками. Он никогда не представлял себе эти руки в таком контексте. Не думал почему-то, что Роллинс умеет исполнять на кухне что-то посложнее, чем плеснуть себе коньяку в бокал. Роллинс косится на него, ожидая подвоха. Каз видит, что тот напряжён, хоть и пытается казаться расслабленным. Казу этого пока достаточно. Он ещё не решил, куда будет бить дальше. — Каз? — переключается на него Алби, заставляя внутренне подобраться. — Папа говорил, ты никогда не снимаешь перчатки. Это правда? — Как видишь, — не оборачиваясь, Каз демонстрирует свободную руку. — Ого, а почему? — Алби, — перебивает Роллинс, — это невежливо. — Потому что мои руки сгнили до кости, — отзывается Каз, не обращая внимания на Роллинса. — Никому не хочется смотреть на лохмотья гнилого мяса — приходится носить перчатки. Алби таращит глаза, пытаясь понять, правда ли то, что он услышал, но Каз не поворачивается и не облегчает ему задачу. — Что ещё про меня тебе рассказывал папа? Роллинс фыркает, снимая чашки с подставки кофемашины, и расставляет напитки на столе. Туда же отправляет тарелку с сэндвичами. — Ну, ещё он сказал, что ты очень ловкий, — чистосердечно продолжает Алби. — И знаешь трюки. — И когда только успел… — удивляется Каз. — Пока ты был в ванной. Ввёл в курс дела, так сказать, — Роллинс встревает, бесцеремонно отбирая у Каза лопатку и выключая плиту. — Думаю, хватит. — Как скажете. Алби действительно оказывается болтлив. И в этом он тоже похож на отца, с той лишь разницей, что в его словах нет второго дна. Он откусывает сэндвич, напихивает оладий, отхлёбывает какао — и говорит с набитым ртом, ничуть не смущаясь. Каз не ест, только пьёт кофе. — Не голоден? — любопытствует Роллинс, и в его голосе отчётливо слышны язвительные нотки. Каз отрицательно мотает головой, не глядя в его сторону. Кажется, в своей игре и желании позлить Роллинса он зашёл чересчур далеко. Это слишком странно — сидеть вот так с ним на кухне, за одним столом, рядом. Говорить с его сыном. Когда Роллинс — не при параде, а в мягких спортивных штанах и домашней футболке серого цвета. Босой. Каз никогда прежде не видел его ступней. Он вторгся в это пространство, чтобы найти слабые места своего врага, а обнаружил что-то непонятное. У Роллинса ступни эталонной формы и изящные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Совершенно не ясно, как можно это использовать. Будь он героем детективного романа, непременно записал бы в заметки и сопоставил с отпечатками следов на месте преступления. Но это не роман. Не детективный, во всяком случае. Роман абсурда — да, пожалуй. Всё пошло глупо и непредсказуемо, но без ответов Каз не уйдёт. — Ты правда знаешь трюки? Можешь фокус показать? — не унимается Алби. Каз видит, что Роллинс пристально, бдительно следит за их взаимодействием, и это льстит: волнуется за тонкую душу ребёнка, чувствует в Казе опасность. Но Каз не собирается выставлять себя чудовищем. Не сегодня. Эту встречу он использует, чтобы завоевать расположение того, кого он не в состоянии взять под контроль. Того, кого он раньше не учитывал в раскладе. — Могу, — Каз достаёт из кармана колоду, которая всегда при нём, просит Алби загадать карту и демонстрирует простейший трюк. — Круто! — восторгается тот. — Научишь меня? — Нет, — тянет Каз, качая головой. — Но покажу ещё раз. Если к следующей встрече разгадаешь, научу чему-то посложней. Только ты мне должен кое-что пообещать. Алби весь подаётся вперёд. — Что будешь плохим мальчиком, — прищуривается Каз. — Ведь карты — они для плохих мальчиков. Алби смеётся и делает проказливое лицо: — Я буду плохим! Я уже плохой! Роллинс встаёт из-за стола.

***

Когда становится ясно, что их импровизированная семейная трапеза подошла к логическому завершению, Роллинс отсылает Алби поиграть в приставку и выходит с кухни, сделав Казу приглашающий жест. Каз заинтригован. Ему любопытно, как будет выкручиваться Роллинс и что наплетёт по поводу Герцуна. Вслед за Роллинсом Каз входит в спальню. Выгибает бровь: — Я думал, для деловых переговоров Вы приглашаете людей в кабинет. — У меня нет кабинета, — отзывается Роллинс, становясь спиной к Казу, лицом к панорамному окну и глядя на заснеженный Кеттердам. — Только в офисе. Он прячет руки в карманы, и вся его поза, его голос, и вздох, — всё выдаёт какую-то не свойственную ему усталость. Каз почему-то был уверен, что интерьер у Роллинса такой же аляповатый, как его рубашки. Такой же вычурный, напичканный всеми признаками богатства разом. Золотом, бархатом и равкианской мебелью царской эпохи. Но нет, в обстановке чувствуется тонкий вкус и лёгкая рука. Наверное, заслуга небезызвестной дизайнерши. Каз скрещивает руки на груди и ждёт. Он никуда не торопится. — Что ты там устроил? Рукоприкладство… — Наконец заговаривает Роллинс. — Я, по-твоему, кто? Вор? Мошенник, обирающий детей и старушек? На последней фразе он оборачивается. — Ладно, признаю, — Роллинс поднимает ладонь, — я восхищён твоим напором и бесстрашием, но… Каз, что у тебя в голове? За кого ты меня принимаешь? Каз бесстрастно выслушивает прелюдию, стараясь не подкатывать глаз. — Может, наконец, перейдёте к объяснениям? — Да нечего тут объяснять, — Роллинс пожимает плечами. — Якоб Герцун — мой давний друг, отличный юрист. Когда я узнал, что у тебя никого не осталось, договорился, чтобы формальную опеку взял он. Поверь, я в курсе, что там творится, не хотел, чтобы к восемнадцати годам ты остался без средств к существованию. Каз фыркает: — Значит, Вы решили позаботиться о моих средствах. — Ну да, — Роллинс выглядит обескураженным, но Каз не собирается верить ни единому слову, произнесённому в этом спектакле. — Что плохого в том, что хороший человек присматривал за тобой? — Это Вы про Герцуна? — Естественно. Я сотрудничаю с ним много лет и полностью ему доверяю. — Может, вся суть в том, что это незаконно? — давит Каз. — Опекун должен быть независимым. — И что с того? — удивляется Роллинс. — Твои независимые опекуны — ленивые бездари. Не в состоянии даже оформить документы для страховой. Раз ты такой продвинутый, может, читал эти истории о детишках, которые так никогда и не получили положенные им выплаты? И потом, ничего незаконного здесь нет. Герцун официально подал свою кандидатуру и официально был одобрен. Или я должен был спросить разрешения у тебя семилетнего? — Вы должны были не лезть в мою жизнь. — Ну уж извини, — Роллинс разводит руками и выглядит раздражённым. — Как есть. Надо было проследить, чтобы твои дела были в порядке, и я это сделал. — Проследить? — Каз вдруг чувствует, что ему опять не хватает воздуха, а руки начинают дрожать. — В порядке? Ты бросил меня в больнице и ни разу больше не появился. Приставил ко мне непонятно кого и теперь пытаешься выдать это за заботу? — Я не пытаюсь, — одёргивает его Роллинс. — Ты вообще не должен был об этом знать. Но у кого-то слишком длинный нос. — Зачем тебе это было нужно? — по словам цедит Каз. — Я всё равно выясню рано или поздно. — Святые угодники, Бреккер! Какой же ты параноик! — Роллинс нервно зачёсывает волосы пятернёй. — Сказал же: просто убедиться, что ты будешь в безопасности. Всё! — Тогда почему ни разу за десять лет не навестил? — дурацкий ком в горле мешает Казу говорить так, как он задумал — холодно и чётко. Голос становится выше, ещё чуть-чуть — и сорвётся на крик. — Потому что мне не нужен был сын! Не нужен был ребёнок, который ко мне привязан. Я сделал всё, что от меня зависело, — передал тебя в руки специалистов и позаботился о том, чтобы они добросовестно исполняли свои обязанности. Точка. — Ясно. Каз стискивает зубы, сжимает губы так плотно, как это возможно. Комната начинает расплываться, и он несколько раз моргает, чтобы только не… А чего он ждал? Зато честно. Бессердечно, как сам Роллинс, но честно. По-деловому. Ему не нужен был ребёнок, особенно чужой. Конец истории. Как же здесь тихо… Наверняка Алби всё слышит. — Ты хотел быть уверен, что я не подам на тебя в суд, так? — продолжает Каз, как только ему удаётся совладать с голосом. — Поэтому приставил Герцуна. — Нет. — Тогда что? Обессиленно вздохнув, Роллинс опускается на край кровати и запрокидывает голову, будто на потолке написан ответ. Каз пытается выцепить правду из мельчайших деталей — из его напряжённого лица, из опущенных плеч и вздымающейся груди, из сцепленных пальцев рук, но правда скрыта, замаскирована, недоступна. Роллинс с силой закусывает губу, смотрит куда-то, одному ему известно куда. — Что бы я ни сказал, ты не поверишь, да? — он переводит взгляд на Каза. — Не поверю. — Тогда зачем ты здесь? — Чтобы Вы были в курсе, что мне всё известно. — Вообще всё? — безрадостно хмыкает Роллинс. — Ну что ж, теперь я в курсе. И что мы будем делать дальше? — Мы? — Да, мы. — Дальше я уйду, и Вы никогда больше не станете соваться в мои дела. — А ты? Станешь соваться в мои? Каз не удостаивает его ничем, кроме надменного взгляда. — Не провожайте. Я ничего не украду по пути, так и быть. Роллинс только усмехается.

***

Уходя, Каз всё-таки на минуту думает украсть у него кое-что. Он придаётся сладкой фантазии о том, как забрал бы Алби с собой, завёл его далеко-далеко в незнакомый район — в доки Пятой гавани или в узкие улочки Бочки с сомнительной репутацией и бросил бы там. Бросил там одного этого солнечного, яркого, доверчивого ребёнка, не знавшего страха, боли и одиночества, бросил бы, чтобы его лживый папаша побегал по всему Кеттердаму и подрастерял свой лоск. Но Каз, конечно, ничего такого не делает. Он лишь мельком смотрит на детские кроссовки с зелёными полосками и красными шнурками. Смотрит — и покидает этот чуждый ему мир, предназначенный не для таких, как он.