Ты в порядке, Каз?

Как и в случае с Инеж, остальные Отбросы сами подружились с Казом. Никогда он не шёл на контакт первым, кроме ситуации с Джаспером, да и ту приятным знакомством было не назвать. На раздаче в столовой Джаспер с невинным видом умыкнул у Каза из-под носа последнюю порцию молочного пудинга, хотя уже успел съесть свою и встал в очередь повторно. Казу это не понравилось: он прекрасно мог пережить обед без десерта, но несправедливость задевала его глубоко. И хоть ему было всего восемь, он не собирался прослыть на весь приют тем, у кого можно безнаказанно отбирать что бы то ни было. Поэтому Каз приблизился к столу, за которым Джаспер сидел с ребятами из своей группы, и попросил вернуть ему пудинг. Разумеется, Джаспер с врождённой земенской непосредственностью заявил, что не понимает, о чём речь. Это было форменное нахальство — он прекрасно знал, что имелось в виду. Решив, что переговоры зашли в тупик, Каз встал вплотную и ударил Джаспера в грудь. Тот опрокинулся вместе со стулом, вскочил, бросился на Каза — и они, сцепившись, покатились по полу, лупя и царапая друг друга изо всех своих детских сил. Вокруг тотчас образовались суета и крики, воспитательница возникла мгновенно, но всё же первая кровь успела пролиться: у Джаспера из носа текла тонкая струйка. Молочный пудинг, опрокинутый, расползался по столу кляксой, но справедливость была восстановлена. Их разняли и отвели к старшему воспитателю. Там отчитали, не вникая в подробности, и поставили обоих отбывать наказание на уборке листьев перед главным входом, в помощь садовнику. Работа обещала стать долгой — листопад был в самом разгаре. Через час Джаспер вынул из кармана лакричные пастилки — одну сунул в рот, вторую протянул Казу, снабдив этот жест историей о баснословно богатом дядюшке из Нового Зема, который шлёт ему подарки. Так Каз узнал, что лакрица ужасна на вкус и что Джаспер, в общем-то, неплохой, если не принимать близко к сердцу его беспричинное враньё и тягу к чужим порциям в столовой. Они подружились — во всяком случае, так считали окружающие. Каз понял в какой-то момент, что в жизни принято из всей массы людей выделять кого-то, с кем будешь проводить времени больше, чем с остальными. Он просто согласился не избегать тех, кто по неизвестной причине захотел общаться с ним — Инеж и Джаспера, позже — Нину и Матиаса, а потом незаметно к ним привык. Он слышал, что «семью не выбирают», но то же самое Каз мог бы сказать и про каждого из Отбросов. Они появились и были. Сами. Он никогда не выбирал их, как товары в витрине.

***

Каз просыпается и некоторое время не может открыть глаз — настолько тяжёлыми почему-то стали веки. Это даже на пробуждение не похоже — скорее, на медленное, тягучее возвращение из глубокого наркоза, в котором Каз бывал однажды, когда ему оперировали ногу после катастрофы. Чувство знакомо: сначала приходят звуки, затем, потихоньку, понимание, и лишь потом ты обретаешь неуверенную власть над телом. Сознание парит в пустоте, пытаясь собрать картинку ещё до того, как глаза откроются, и терпит неудачу. Ты здесь и не здесь одновременно. Каз делает усилие. Он не сразу узнаёт, что это за помещение, и только через несколько долгих мгновений всё сходится: окно во всю стену, плотные шторы, огромная мягкая кровать и белоснежное постельное бельё… Он в спальне Роллинса, да. В его доме. Канва реальности заполняется произошедшими событиями, но те выдохлись и обесцветились, как дурацкий фильм, который ты посмотрел много лет назад. Глупость, да и только. Не верится, что всё это было с ним. Не верится, что непробиваемый Бреккер мог позволить себе подобное. Каз медленно, внимательно ведёт взглядом вокруг, до тех пор, пока это можно сделать не поворачивая головы. Прислушивается к ощущениям в теле — оно тяжёлое и гудящее — и слегка шевелится. Первыми о себе дают знать рука и колени — в качестве подтверждения, что весь мутный бред, плещущийся на дне его памяти, Казу не приснился. Затем рождаются более тонкие нюансы. Мышцы ноют, в желудке пусто до тошноты, и к пересохшему горлу подкатывает. Надо поесть, даже против желания, иначе сил убраться отсюда взять будет негде. Каз старается не давать никакой моральной оценки тому, что он лежит в постели Роллинса. Он подумает об этом позже. Приподнявшись на локте и совладав с приступом головокружения, он осматривает тумбочку возле кровати. Графин с водой, стакан, какие-то лекарства, очевидно подготовленные Роллинсом, и кое-что, чего Каз не хотел бы видеть, чего здесь вообще не должно быть: лист бумаги с надписью прилежным детским почерком. «ПАПА СКАЗАЛ, ЧТО ТЫ ПОПАЛ В БЕДУ. ВЫЗДОРАВЛИВАЙ ТВОЙ ДРУГ АЛБИ» Друг. Каз не желает прикасаться к записке, но та стоит, зажатая между графином и стаканом, и смотрит на него корявыми буквами, будто пытливыми каре-зелёными глазами. Словно ждёт чего-то — исполнения обещаний, которых Каз не давал, улыбки, доброго слова. Нет. Вытянув руку, он сбрасывает лист на пол и вздыхает, как если бы исполнил сложный гимнастический трюк. Спокойно. Всё нормально. По порядку. Сесть. В тишине комнаты Каз садится в кровати (голова опять кружится) и напрягает слух, пытаясь понять, дома ли Роллинс и его сын, но ничего не слышит, кроме мерного шума города за окном. Кеттердам не останавливает свою бурную жизнь из-за личных трагедий горемычных сирот, и в этом, надо признать, есть хоть какая-то, пусть жестокая, но стабильность. Каз думает о работе. Надо позвонить. Где телефон? Он не помнит, чтобы забирал его из дома родителей… Мыслей об Отбросах Каз старательно избегает. Ему бы сначала привести себя в порядок, а уж потом решать, как быть дальше. Каз опускает взгляд на пораненную руку с повязкой, на обе своих руки, на грудь — и застывает. Он точно помнит, что был в чёрном свитере с воротом, когда медсестра закатала ему рукав и поставила капельницу. Он точно помнит, что она помогла ему снять джинсы и затем накрыла одеялом. Сейчас на нём не его свитер. Каз молча смотрит на длинные рукава спортивной хлопковой толстовки с чужого плеча. Молочного цвета, мягкой, удобной, слабо пахнущей средством для стирки. Это значит то, что значит. Роллинс его переодел. Чёртов Роллинс переодел его, пока он спал. Неясным порывом Каз нащупывает на себе трусы и убеждается, что они его собственные, но это не спасает от гадливой фантазии — Роллинс трогал его, видел его обнажённое тело, взаимодействовал с ним без всякого разрешения. От двусмысленности ситуации жаром обдаёт щёки. Имеет ли Каз право требовать ответа или он автоматически дал согласие на подобные манипуляции, когда переступил порог и рухнул в чужую постель? Он сам попросил о помощи, и в представлении Роллинса переодеть человека в чистую одежду — это помощь. Как всё сложно. Слишком сложно для пустой, измученной головы. Каз осторожно опускает ноги с кровати на пол, садится, привыкает к вертикальному положению. В этой чужой, неприлично богатой комнате сейчас почти уютно. Тусклый серый свет сквозь щели в шторах разжижает мрак, как молоко разбавляет крепкий чёрный чай; смятое белое одеяло настолько пухлое, что тянет провалиться в него и спать ещё сутки. Каз чувствует ступнями гладкий ковёр, наверняка из шёлкового волокна или чего-то в этом роде — Каз не разбирается. Впрочем, и разбираться не надо, чтобы ощущать, с каким уважением обстановка заботится о чувствах того, кто здесь обитает. Она приятна глазу, приятна на ощупь, здесь благородно тихо и хорошо пахнет. Каз никогда раньше не думал о разнице между удобным и неудобным матрасом, о значении материала, из которого сшиты простыни. Роллинс сам покупает простыни? Кто содержит его дом в порядке? Картины по стенам развесил дизайнер, бельё, наверное, выбирает домработница? Или нет? С нездоровым любопытством, тайком от самого себя Каз пытается решить головоломку о том, как устроена жизнь одинокого состоятельного мужчины в «Изумрудном дворце». Одинок ли Роллинс вообще? То, что он не женат, не значит, что у него нет отношений. То, что он потенциально открыт для отношений, не значит, что они у него есть. Тупик. Осмотревшись, Каз замечает на кресле свою одежду, аккуратно сложенную, и опасливо берёт курс на неё. Ладно. Он может стоять, голова кружится, но не критично, слабость должна уйти после того, как он поест. В конце концов, Каз Бреккер не барышня из любовных романов — у него выносливое, тренированное тело и железная воля. Пусть в чём-то он и дал слабину, но сейчас в состоянии переодеться и уйти отсюда. Нет, он не бесприютный щенок, которого пустили переночевать в шикарный дом лишь с тем, чтобы утром вытолкнуть обратно на улицу, — он уйдёт по своей воле и уж точно не будет проситься обратно. Джинсы и свитер выстираны и поглажены. Даже перчатки отмыты от крови и пыли. Каз одевается сидя. Мягкую толстовку Роллинса, нагретую собственным телом, вешает на спинку кресла со странным чувством, которого не может разобрать. На здоровую руку натягивает перчатку; второй, рваный «Де Каппель» убирает в задний карман. Выйдя из спальни, он слышит негромкий голос Роллинса со стороны кухни — тот говорит с кем-то по телефону, обсуждая, судя по обрывкам фраз, пени за срыв сроков по проекту. Каз прислушивается: Роллинс звучит собранно и спокойно, и этот маленький кусочек мозаики о том, как он ведёт себя в рабочих процессах, — новый. Конечно, не единственный и не критически важный, но Каз впервые подслушивает за Роллинсом на работе и не охвачен привычным злым торжеством, потому что ещё не придумал, как ему ненавидеть неизученные стороны Роллинса, которые тот доселе не демонстрировал. Со временем он поймёт. Нужно только поесть или хотя бы выпить чего-то сладкого. Роллинс, одетый в брюки и белую сорочку с запонками, сидит за кухонным островом и трёт лоб свободной рукой, слушая своего собеседника в трубке. Подняв глаза и увидев Каза в дверях, он не меняет позы, только делает пальцем знак — «минуту» — и кивком предлагает расположиться за столом. Глупо. Неуместно. Надо идти, но уходить без благодарности означает выставить себя незрелым придурком. Впрочем, можно ли показаться ещё более незрелым после того, как валялся на полу в осколках и слезах, Каз не знает. Только спокойное, взвешенное поведение способно реабилитировать его в глазах Роллинса — нет, в его собственных глазах, — а адекватные люди благодарят за помощь, даже если не чувствуют благодарности. Это просто маркер твоей социальной пригодности. Просто маркер. Пожалуйста — спасибо. Каз стоит. Он бы сунул руки в карманы, но пробитая осколком ладонь болит при движении. Перед Роллинсом — налитая и нетронутая чашка кофе, на столе — коробка с доставкой из ресторана, о котором Каз никогда не слышал, и оттуда пахнет едой; Каза снова мутит от голода. Наконец Роллинс заканчивает беседу («Набери мне после разговора с ним») и откладывает телефон. Секунду-другую ещё смотрит сквозь столешницу, что-то просчитывая в уме, затем переключается на Каза: — Привет, — так добродушно-буднично, как если бы они жили вместе. — Ну как ты? — В порядке, спасибо. — Да уж, — недоверчиво тянет Роллинс. — Тебе надо поесть. Я заказал кое-что, но уже, наверное, остыло. Садись. Каз не хочет садиться и есть то, что для него заказал Роллинс. Просто потому что… хватит. — Нет, спасибо, — твердит он своё дурацкое, бутафорское «спасибо». — Мне пора идти. Благодарю за помощь. Роллинс вздыхает, подходит и встаёт напротив — одетый с иголочки, свежий, благоухающий, такой яркий, что хочется зажмуриться. Встаёт близко, и Казу опять нехорошо. Нельзя ждать ничего правильного, когда человек, которого ты ненавидишь всю жизнь, находится на расстоянии вытянутой руки; в отупевшей от сна голове пусто, все инстинкты дают сбой, и Каз не понимает, почему сердце лихорадочно заходится, а руки слабеют. То ли от обезвоживания, то ли от общего истощения. Он ведь не боится Роллинса. Это нонсенс. — Давай так, — говорит Роллинс мягко, но с таким выражением лица, будто придушил бы Каза прямо сейчас. — Мы пропускаем тот этап, где ты выделываешься, как капризное дитё, и начинаем сразу общаться как взрослые люди. Мне нравится твоя упёртость, но не в том случае, когда это касается здоровья. Выпей хотя бы бульон, и после я решу, можно ли тебя отвезти домой. Каз выдерживает его взгляд, хотя всё внутри перекручивает. Технически Роллинс прав: он отказался от госпитализации под личную ответственность по просьбе Каза и теперь выполняет свою часть договора, не желая, чтобы его подопечный упал на улице в обморок и раскроил череп о бордюр. Выбор есть: сбежать сейчас и потерять сознание в лифте, или поесть, восстановить функции организма и уйти с достоинством. Каз молча садится за стол, и только сев, ощущает, как много сил уходило на то, чтобы стоять. — Вот и славно, — примирительно подытоживает Роллинс и начинает разбирать коробку. — Бульон, куриный пирог, каша, клёцки. Не знал, что ты захочешь, взял разного. Если ничего из этого, сделаю чай и тост… — Он сбивчиво вздыхает. — Ты меня до чертей напугал, Бреккер. От внезапного признания Каз непроизвольно напрягается. Почему-то он уверен, что Роллинс и вправду перенервничал, и это нелепым образом делает их соучастниками безумного выступления, устроенного Казом накануне. — Чай, — еле слышно просит он. Не потому, что ему стыдно, а потому что горло совсем высохло. — Хорошо. Роллинс, слава богам, отходит к чайнику. Из упаковки с пирогом тянет магнетически, и Каз думает: нет ничего плохого или унизительного в том, чтобы поесть. В конце концов, Роллинс готовил не сам. Это просто еда. Просто еда из ресторана, а его тело — на грани голодного обморока… Каз отпивает из картонного стакана бульон, ещё достаточно горячий, разворачивает шуршащую бумагу и откусывает пирог. Это так вкусно, что хочется плакать, но допустимый лимит слёз Каз уже превысил и возвращаться к этой пагубной практике не собирается. Норма выплакана на годы вперёд. Ураган эмоций оставил после себя разруху, и Каз не знает, с какой стороны к ней подступиться, чтобы собрать себя заново. Может, Роллинс прав: еда — это первый шаг… В который раз мысленно отмечать, что Роллинс может быть прав, — странно, и, возможно, именно поэтому Каз бросает украдкой взгляд ему в спину: убедиться, что Роллинс не изменился, что он по-прежнему тот, кто должен ответить за свои поступки. — Ваш сын уехал? — осторожно спрашивает Каз. — Да, вчера утром. — Вчера? — он вскидывает брови. Роллинс заливает кипятком чайные листья и даже не оборачивается. — Ты спал сутки и ночь. Алби хотел попрощаться, но не будить же. — Я не обязан дружить с твоим сыном, — обрывает его Каз и запоздало отчитывает себя за невольный, слетевший с языка переход на «ты». — Разве я что-то такое говорил? — Роллинс посылает через плечо удивлённую усмешку. — Тогда зачем всё это? — Ты ему понравился, — пожимает плечами Роллинс. — Он захотел написать записку, я не видел причин препятствовать. Но знаешь, что? — Пекка ставит на стол чашку и чайник, разворачивает соседний стул и садится лицом к Казу. — Меня гораздо больше волнует другое. — Что же? — Каз с незаинтересованным видом кусает пирог, жуёт тщательно и медленно. Это необходимость, когда твой желудок измучен. Надо кормить себя аккуратно. Надо сосредоточиться на процессе, а не на изучающем взгляде, упёртом в тебя. — Каз, — говорит Роллинс, — я вижу, что тебе нужна помощь. — Если и так, то точно не Ваша. — А я думаю, что моя. Иначе зачем звонить мне, разнося свой дом в щепки? — Я звонил не за этим. — А зачем? — Как Вы узнали, куда ехать? — Спросил у Герцуна адрес. — Я мог быть где угодно. — Значит, тебе повезло, что я не идиот. Придерживая крышку стеклянного чайника, Роллинс наливает чай. Каз мельком бросает взгляд на его руки, против воли видит отпечатавшуюся в памяти картину: Роллинс промывает и перевязывает его ладонь над раковиной. Он был там, он делал это — тот же самый Роллинс, которого необходимо засудить, тот же самый Роллинс, который читал вслух разбитому, почти исчезнувшему Казу… Зачем он читал ему детскую книжку? Хотел поглумиться? — Ты раздел меня, когда я спал, — цедит Каз. — Переодел, — поправляет Роллинс невозмутимо. — Тебя лихорадило, ты был насквозь мокрый. Что? — Он непонимающе взмахивает руками. — Опять нельзя? — Я не давал согласия. Роллинс закатывает глаза: — Гезен, отмерь терпенья! Ты, Бреккер, на меня вообще все существующие грехи повесить хочешь? Я пытался обокрасть тебя, я шпионил за тобой, я только и ждал шанса тебя облапать… Не говоря уже о том, что… Роллинс запинается и, не договорив, встаёт. Каз знает, какие слова он чуть было не сказал вслух: «Не говоря уже о том, что я убил твою семью». Что ж, даже великие болтуны, оказывается, умеют вовремя прикусить язык. В молчании Роллинс возвращается с сахарницей, кладёт в чашку Казу две ложки сахара, размешивает. Думает о чём-то. — Ты нуждаешься в помощи и ничего не даёшь сделать, — Роллинс качает головой, словно подтверждая тупиковый расклад самому себе. — Как мне быть с тобой? Так невыносимо глупо, что от этих слов у Каза сжимается сердце, ведь, в самом деле, отчего ему сжиматься? От того, что Роллинс поставил в одно предложение «быть» и «с тобой»? Каз честно признаёт, что раньше хотел этого, но теперь-то всё давно в прошлом. В далёком, далёком, далёком или не совсем далёком прошлом? Кто тем вечером внутри Каза молил о присутствии? Кто сказал ясно и отчётливо? «Останься». Кто прижимался к его плечу, кто снова и снова, как мазохист, воскрешал в памяти, каково это — обнимать? Каз смотрит в стол и больше не может проглотить ни куска пирога. Роллинс ведь тоже знает всё это. Он видел собственными глазами. Тот вечер, который в сознании Каза до сих пор вчерашний, уже не сотрёшь, не сделаешь вид, что Роллинсу почудилось. Каз не знает, как выкрутиться. Всё отрицать, даже если это глупо, — единственное, что он может. — Почему вы с Герцуном не сдавали дом, как полагалось? — спрашивает Каз, и тон его вовсе не такой требовательный, как он рассчитывал. Что-то внутри надломилось, треснуло одновременно с разлетевшимся на куски маминым соусником; Каз не узнаёт себя. Роллинс настороженно присматривается, будто хочет заранее оценить, могут ли его слова нанести ущерб. Если бы только он знал, что хуже уже не сделать, не стал бы так церемониться. Каз чувствует странное равнодушие, способность принять любой ответ без особых эмоций. Он готов поверить Роллинсу, что бы тот ни сказал, потому что всё это уже не важно. Какая теперь разница? Безразлично. Он и спросил-то с единственной целью перевести тему. — Я подумал, когда ты подрастёшь, тебе может не понравиться, что в твоём доме жили чужие люди. Подумал, вырастешь — сам решишь. Да и вообще, арендаторы — лишняя головная боль. Каз молчит и не смотрит на Роллинса. — Мы договорились, что Герцун наймёт персонал, — продолжает тот. — Убирать и следить за состоянием. Сантехника, отопление, всё такое. — И ты платил за это? — Да. — И перечислял на мой счёт плату за несуществующую аренду? — Да. Технически это делал Якоб, но да. Где-то внутри возникает и рассеивается отголосок привычного протеста: «Я не просил». Но Каз не имеет никакого желания тратить на него силы. Тратить силы, которых и так ничтожно мало, — глупо. Роллинс выливает свой остывший кофе в раковину и ставит туда же чашку. У него такая просторная и чистая кухня; отполированная мраморная столешница блестит. Окно в пол, и видно всю северную часть города до самого залива… Каз берёт свой сладкий чай и делает глоток, второй. Должно полегчать. Десять лет назад за возможность спать в доме Роллинса и завтракать на его кухне Каз продал бы душу. Так странно, что до Роллинса не доходит очевидная истина: он безнадёжно опоздал со своей заботой. — Некто Инеж звонила тебе тридцать семь раз, — говорит Роллинс внезапно и, достав с полки телефон Каза, кладёт перед ним на стол. Вот это сюрприз. Он прихватил телефон даже в том бардаке? Какое счастье, что не придётся возвращаться туда, Каз ни за что не хотел бы возвращаться. Но не успевает хорошая новость осесть в сознании, как за нею тут же приходит плохая: — Я ответил ей. — Зачем?! — вскидывается Каз, поднимая на Роллинса негодующий, почти обиженный взгляд. В какие ещё сферы жизни Роллинс запустит свои лапы? Он проник везде. Он всё испортил. — Знал, что разозлишься, но… Тридцать семь пропущенных, Бреккер. Девчонка с ума сходила. — Ты не имел права с ней говорить! — Не имел, — легко соглашается Роллинс. — Просто представил себя на её месте: тебя переклинило, ты сбегаешь и перестаёшь отвечать на звонки. Тебе до неё совсем нет дела? — Тебя это не касается. — Она расплакалась, когда узнала, что ты в порядке. — Инеж? — не верит Каз. — Невозможно. — Тем не менее, — пожимает плечами Роллинс и вдруг нависает над Казом, упираясь рукой в стол, и смотрит строго, почти зло. — Тебе нужно понять, что есть люди, которым на тебя не плевать. И если ты не способен на благодарность, то хотя бы прекращай мотать им нервы. Это могло бы сойти за мудрость, если бы не звучало из уст Пекки Роллинса. Это могло бы стать хорошим советом, если бы не весь многолетний контекст. Каз поднимает на Роллинса взгляд. — Ты учишь меня, как надо поступать с людьми? — тихо, сухо, бесстрастно говорит он. — Ты? Я нуждался в тебе. Мне было не плевать. А ты просто бросил меня там, исчез, даже не оставил возможности позвонить тридцать семь раз. Тебе интересно, сходил ли я с ума? Интересно, расплакался ли я? Не представлял себя на моём месте? Я просто ждал, каждый день, пока не понял, что ты не придёшь, и никто не подсластил мне пилюлю. А теперь у тебя вдруг проснулось сострадание? Ты не смеешь меня учить, как правильно поступать, ты сам ничего не знаешь об этом. Ну, вот и всё. Это оказалось совсем не так страшно… Слова, которые он носил в себе годами, вышли легко, почти безболезненно, как перегнившая заноза, отторгнутая телом. Без мучений, без стыда. Может, теперь призрак мёртвого мальчика перестанет являться ему? Перестанет плакать и отравлять Казу жизнь? Может, наконец, маленький Ритвельд упокоится с миром? Всё прошло хорошо, достойно, Каз не сорвался, не кричал, не перешёл на брань. Сказал только правду, только по делу, только чтобы закрыть уже вопрос и никогда к нему не возвращаться. Роллинс должен был это услышать, хватит ему пребывать в блаженном неведении, он заслужил знать, что его поступки имели последствия, Каз всё сделал правильно. Правильно. Почему же проклятые слёзы катятся по щекам, как горошины? Каз так их ненавидит, так ненавидит, всей душой. Роллинс опускается на стул и молчит. Пусть молчит и дальше, он уже достаточно наворотил своими разговорами. Каз смахивает слёзы запястьем, шмыгает носом, чтобы, не приведи Гезен, не потекли сопли. Отпивает чай. Он допьёт эту чашку и уйдёт. Он так решил. Роллинс смотрит на часы. — У меня скоро встреча, — говорит он, растеряв весь свой флёр превосходства, говорит хмуро, едва ли не удручённо. — Не могу отменить, но это ненадолго, пару часов. Дождись меня. Не сбегай. Пожалуйста. Каз… — Зачем? — Поговорим не на бегу. А потом я отвезу тебя. — Разве мы не поговорили? — Вышло не очень, — мрачно усмехается Роллинс. — Чего Вы хотите? — прямо спрашивает Каз. Роллинс сводит тёмно-рыжие брови, опускает свои золотистые ресницы, глядя в стол. Он ещё не стар, но уже не молод: вблизи видны морщины на лбу, в уголках глаз, поперечные заломы на щеках, уходящие в бороду, как если бы лицо запомнило, что его обладатель любит улыбаться. Каз рассматривает его не потому, что ему хочется, а лишь затем, чтобы разобраться, кто скрывается под маской. И маска ли это. В состоянии ли этот странный, экстравагантный человек понять то, в чём Каз признался ему, в состоянии ли вообще что-то почувствовать по этому поводу? Сложен ли он или прост внутри? Примитивен, как Каз хотел бы думать, или может, чёрт возьми, осмыслить весь объём боли, что он причинил? Каз не знает, зачем ему это, зачем искать в Роллинсе проблеск человечности, когда гораздо выгоднее продолжать считать его напыщенным эгоистом. Зачем ему выяснять, способен ли Роллинс на чувства. Это ничего не изменит. — Я хочу исправить последствия, — наконец приходит Роллинс к удобоваримому ответу. — Исправить меня? — усмехается Каз. — Нет. — Но единственное последствие здесь — я. Роллинс тоже выдаёт невесёлую усмешку и некоторое время молчит. — А ты чего хочешь, раз уж мы говорим откровенно? Каз допивает чай и встаёт. Нет смысла скрывать свои истинные желания, Роллинс всё равно не воспринимает его всерьёз, поэтому Каз отвечает ровно, не ощущая в себе никаких эмоций: — Хочу уничтожить всё, чем Вы дорожите. Равноценный обмен? Если заинтересованы помочь, составьте список.

***

Конечно же, Каз не остаётся в «Изумрудном дворце», хотя Роллинс снова просит об этом, уезжая. Предлагает принять душ, агитирует ещё немного поесть, не ограничивает перемещения и не опасается за своё имущество и личные вещи. Каз невольно задумывается, каково это — жить в таком невероятном, всеобъемлющем ощущении безопасности, в полной уверенности, что тебе ничего не грозит. Или, может, секрет здесь в другом? В чувстве, что ты справишься, что бы ни произошло? Роллинс знает, как не терять, теряя, как остаться на коне, когда у тебя отняли что-то ценное, и это делает его трудным противником. Нелегко напугать того, кто не боится. Что дорого Роллинсу по-настоящему, и вообще существует ли это «дорого» в природе? Каз ждёт некоторое время после его отъезда и, перед тем, как уйти, заходит в гостевую спальню. Она просторная и хорошо обставлена, без каких-либо особых примет и чьих-то вещей, но именно здесь, наверное, спал Алби, потому что на комоде, рядом с вазой и золотой статуэткой льва, лежит книжка с кротом, барсуком и крысой на обложке. Каз бездумно открывает её. «Глава I. На речном берегу». Голос Роллинса, читающего ему на ночь, проявляется в голове, становится явью, окутывающей разум, рождает в груди и затем во всём теле ощущение зыбкой, невнятной тоски. Тёплой и стыдливой.

***

Он думал, что никогда больше не сможет ступить на порог их общей с Отбросами квартирки, но, пережив позор гораздо худший, просто возвращается домой. Теперь, когда очки иллюзий разбиты, Каз понимает, что расследование против Роллинса — его личное дело, что отныне рассчитывать на чью-то помощь он не имеет права. Кто они теперь для него, если не команда, с которой они выполняли общую задачу? Он сможет смотреть в глаза, он не настолько нежен, но о чём теперь будет их взаимодействие? И будет ли вообще? Получается, если вышибить из-под жизни Каза кирпич под названием «Роллинс», развалится всё? Эта мысль такая неудобная, такая унизительная, что Каз поспешно перебивает её другими. Он звонит в редакцию, чтобы уладить вопрос своего отсутствия и новых рабочих задач. К счастью, работа есть и никто за него её не сделает. Он всё ещё может быть полезным, быть не только раздавленным сопливым местом, и Каз хватается за эту привычную деталь себя как за что-то ценное, что откопал в руинах. В квартире тихо, как обычно в это время, Каз почти успевает обрадоваться, что у него будет время навести порядок в голове перед встречей с Инеж, но едва он закрывает за собой входную дверь, как перед ним вырастает Джаспер. — У-ух, я бы врезал тебе по роже, — тянет Джаспер с таким сочным гневом, что Казу на миг кажется, он действительно это сделает. — А потом по рёбрам и по почкам. — Сходи в спортзал, может, полегчает, — отзывается Каз, разуваясь и вешая куртку на крючок. — Не беси меня! — А то что? Будем драться, как в детстве? Джаспер смотрит, раздувая ноздри, а потом вдруг меняется в лице: — А было бы неплохо? — улыбается он. — Славные времена, когда я мог навалять по твоей наглой шее. Каз проходит мимо и становится в дверях своей комнаты, оборачивается: — Как Инеж? — А не хочешь спросить, как я? Как все остальные? Мы всю ночь до утра тебя искали по городу. И только на следующий день отлегло, когда Инеж дозвонилась до Роллинса. Ты совсем плох? Совсем с катушек слетел? Чёрт, Каз, я правда думал, что я друг тебе, а ты друг мне. Я, выходит, обманывал себя? Это больно, чувак! Джаспер совсем не изменился за эти годы, думает Каз. Всё так же беззастенчиво выдаёт то, что у него на душе, всё так же ждёт чего-то от Каза, будто никак не хочет поставить на нём крест. — Правда считаешь, что из меня вышел бы друг? — впервые серьёзно, без иронии интересуется Каз. Может, какой-то частью своей души он хотел бы, чтобы Джаспер разочаровался и отказался от него раз и навсегда, подтвердил окончательно: Каз безнадёжен и пуст. Хотел бы удостовериться, что то, что он знает о себе сам, прекрасно видят и другие. Но Джаспер либо дурак, либо святой. — Я готов дать тебе шанс, — снисходительно соглашается он и увлекает Каза внутрь комнаты. — Если подробно расскажешь мне, что произошло, как ты получил свои ранения и как прошла ваша первая ночь с Роллинсом! Каз прицельно пихает острым локтем Джаспера в бок. — Гадёныш! — кричит тот. — Тебе придётся очень постараться, чтобы вернуть моё доброе расположение!