Ты в порядке, Каз?

Ранняя весна в Кеттердаме отвратительна даже по меркам Каза Бреккера. Ветер сходит с ума, сметает пешеходов с тротуаров, дребезжит оконными рамами и с заунывным стоном лезет в каждую щель. Больная нога тоже начинает ныть, будто с ветром они заодно, и Каз хромает сильнее обычного, переступая через слякоть и пытаясь не потонуть в лужах. Откуда такие лужи? Снега-то толком не было. Серое рыхлое небо давит на голову; стоит ветру уняться, город затягивает муть, назвать которую туманом не поворачивается язык. На кухне у окна на погоду бухтит Нина и вслух мечтает о «нормальной» весне, как на юге, где-нибудь в Лиже, но Каз не знает, какая весна на юге Керчии. Во всяком случае, не помнит. Его семья переехала в Кеттердам, когда ему не исполнилось и года, и переезд, который он не засвидетельствовал сознанием, — это тоже монетка в копилке бесчисленных «если». Если бы они остались где-то там, где фермы зеленеют в феврале, как бы сложилась их жизнь? Каз никогда не оказался бы в приюте, не встретил бы Инеж и Джаспера, Матиаса и Нину, никогда бы не узнал, кто такой Пекка Роллинс, и, наверное, прекрасно бы прожил без этого знания. Каким стал бы он в свои восемнадцать лет? Вырос совершенно другим человеком, радостным и тёплым? Или холод, злость и печаль — фундамент его натуры? Каз не помнит, чтобы злился в детстве, пока жил с семьёй. Он был хорошим ребёнком, добрым. «Нормальным», как весна на юге Керчии. С утроенной яростью Каз погружается в расследование, заявив, что теперь это дело касается только его. Он неуклюже пытается извиниться перед Отбросами, хотя и не чувствует вины, но ощущение, что они действительно почему-то стараются ради него, не покидает Каза после разговора с Джаспером. Он выслушивает претензии молча, не сопротивляется обвинениям в слепоте, благодарит за беспокойство. Кажется, так принято выражать сожаление о своих поступках. Каз не знает, сожалеет ли, не знает, благодарен ли, различать такие оттенки трудно, и лишь одно ему понятно без оговорок — он рад, что они остались. Что, вернувшись домой, не он обнаружил в пустой квартире прощальную записку, подтверждающую, что Каз Бреккер окончательно всех достал. В качестве извинений (или проверки, Каз не знает точно) он предлагает Отбросам начать поиски нового, более просторного и удобного жилья, если, конечно, они всё ещё не против находиться с ним под одной крышей. — Дай подумать, — притворно щурится Джаспер, потирая подбородок. — Продолжать делить площадь с непредсказуемым психом, который тебе не доверяет и плевать хотел на твои чувства? Мой дядюшка, барон Сибарит Фахи Третий, предостерегал от такого, но, кажется, уже поздно… Я в деле. — Сибарит? — прыскает Нина. — В прошлый раз он был Вильгельмом. — Это в позапрошлый, — поправляет Матиас. — А в прошлый — Франсисом. — Я не настаиваю, — возвращает их к сути разговора Каз, — но… — Но? — подбадривает Нина. — Ты хочешь и дальше жить вместе? Или таким образом пытаешься от нас избавиться? — Я не пытаюсь от вас избавиться, и ты это знаешь. — Откуда? — Нина усмехается и поочерёдно заглядывает в лица остальным. — Инеж? Мальчики? Он когда-нибудь говорил, что любит нас, или я что-то пропустила? — Не-а, — кисло тянет Джаспер. — Ни разочка. Матиас отрицательно дёргает подбородком, Инеж просто молчит, и Каз надеется, что балаган сам собой разбредётся, но не тут-то было. Они продолжают смотреть на него — пытливо и доверчиво, каждый в своей манере: с вызовом — Джаспер, насмешливо — Нина, спокойно — Матиас. Что на лице у Инеж, понять Казу трудно. Разочарование? Тоска? — Вы можете подумать, обсудить и решить, — отвечает Каз. — Я не тороплю. — О! — Нина закатывает глаза и вскидывает руки к потолку. — Нам никогда не скажут этого вслух! Она плюхается на диван и рассерженно хватает пульт. — Давайте уже смотреть кино, пока я его не поколотила! Инеж с ногами забирается в кресло и устраивается там, как зверёк. Джаспер с красноречивым видом занимает место у подлокотника, оставляя Матиасу единственный путь — втиснуться между ним и Ниной, отчего тот, непоколебимый обычно, приобретает вид смущённого школьника, чем Джаспера, конечно, немало забавляет. В нерешительности стоит один Каз — то ли остаться, заняв второе кресло, то ли уйти к себе и провести вечер с какой-никакой пользой. Можно посидеть над текстом по работе, можно заняться изучением рынка аренды, можно подбить расходы за месяц. Своей непонятной, иррациональной частью, отвечающей за действия без ощутимой выгоды, Каз выбирает остаться: опускается в кресло, вытягивает ногу, смотрит в экран, пока Нина включает «Белендтское ограбление». Наверное, в новом доме тоже будет нужен диван и телевизор, думает Каз, ребята любят смотреть кино, особенно в праздники. Даже если Каз не присоединяется, он всё равно чувствует необъяснимое удовлетворение, зная, что все они сидят в гостиной. Ему как будто спокойней, когда все в сборе. Он думает: может, за это успокоение, которое Отбросы, сами того не зная, давали ему всё это время, Каз мог бы отплатить им той валютой, которая для них имеет ценность? Отплатить тем, чего они так желают. Он мог хотя бы попробовать. В конце концов, если это подвластно другим, сумеет и Каз? Что такого непосильного в произнесении обычных слов? Люди бросаются ими направо и налево — это всего лишь звуки… Каз делает вдох, примеряясь. Как же это глупо: и с их стороны — хотеть, и с его стороны — не мочь. Идут вступительные титры, у Каза стучит в висках, будто он собрался спрыгнуть с крыши, и он говорит, прокрутив фразу про себя несколько раз, но так и не привыкнув. Говорит негромко, но достаточно твёрдо, чтобы его услышали: — Я люблю вас. Я думал, это очевидно. Он говорит это, и Нина роняет пульт.

***

Вопреки ожиданиям, Роллинс не звонит и не пишет, не заявляется на порог. Под «ожиданиями» Каз не имеет в виду, что хочет этого, но из того, что он успел усвоить о Роллинсе, вывод об очередном вторжении напрашивался сам собой. Пекка слишком тщеславен, чтобы позволить своей добыче уйти просто так. Каз уверен, что молчание — лишь очередная уловка в их игре, названия которой он уже не может вспомнить, но мысли о сутках, проведённых у Роллинса в доме, снова и снова вторгаются в голову, оседают в горле, в груди, в животе. Пусть собой он там не был, пусть в «Изумрудном дворце» вместо Каза Бреккера находился кто-то другой, но почему тогда тело всё записало? И то, как держал его Роллинс, заводя в ванную, и то, как мягко было в постели, и запах чужой толстовки, и её тёплое, сухое прикосновение к коже… Каз не знает, что со всем этим делать. Картинок слишком много, и все они отдаются ощущениями, которые невозможно игнорировать. — Что происходит у вас с Роллинсом? — прямо спрашивает Инеж, когда они остаются наедине. Она спрашивает чутко, не сопровождая свой вопрос двусмысленной улыбкой и скачущими бровями, как делал это Джаспер. Ей Каз может сказать правду — не всю, но чуть больше, чем готов сообщить остальным. С ней он хотел бы поделиться полной историей, если бы только не был уверен, что даже она не поймёт. Никто не поймёт, потому что не понимает он сам. — Роллинс делает что-то, чего я не могу раскусить, — признаётся Каз. — Он помогает, но… Я должен докопаться, зачем. — Считаешь, у его действий — двойное дно? — А как иначе? Инеж пожимает плечами и задумчиво гладит пальцами свою косу, как делает всегда, когда размышляет. — Я тоже ему не доверяю, — соглашается она наконец. — Если он преследует свои цели, то может пытаться задурить тебе голову. Я переживаю, Каз. С тех пор, как вы начали общаться, ты сам не свой. У тебя был срыв… Последних слов Каз будто не слышит, ему достаточно чувства облегчения от того, что Инеж не доверяет Роллинсу. Значит, это не безумие, не больная паранойя, значит, Каз не сумасшедший, раз Инеж в здравом уме допускает возможность скрытых мотивов. Надо было поговорить с ней гораздо раньше. Надо перестать сходить с ума в одиночку… — Что планируешь дальше? — спрашивает она. — Доведу расследование до конца. — По-прежнему хочешь найти доказательства его вины? — Да. Конечно, да. Что же ещё? — Каз, — Инеж заглядывает ему в глаза, — а что ты будешь делать, если найдёшь доказательства его невиновности? Ты об этом думал? Каз молчит. Вопрос бьёт в тёмную, запрятанную в катакомбах души дверь, наглухо закрытую. От неё у Каза нет ключа. Он не думал. Он хотел вообще забыть, что эта дверь существует. Но Инеж стучит в неё, и с двери призывно сыплется пыль. — Мы должны брать в расчёт вероятность того, что Роллинс невиновен. Иначе… — Хочешь сказать, Джаспер прав, когда говорит, что я гоняюсь за призраками, — перебивает Каз. — Я не знаю, прав ли Джаспер, — настаивает Инеж. — Но нужно допускать, что он может быть прав. — Боишься, что я свихнулся на почве мести? — Каз усмехается и не ждёт ответа. Но Инеж отвечает, и в её голосе пробивается горечь: — Боюсь, что это может случиться. Боюсь, что тебе будет плохо, что ты опять закроешься и никому ничего не скажешь, что не попросишь помощи, когда она будет нужна. Я знаю, что ты сильный и гордый, знаю, Каз, но ты… — она закрывает глаза и вздыхает, а потом вдруг делает подсечку. — Тебя тянет к нему, да? И Каз теряет равновесие. — Что? Нет. Нет. — Он спас тебе жизнь, думаю, это объяснимо, — не воспринимая его отрицание всерьёз, продолжает Инеж. — Это глупость. — Вовсе нет. — Он забрал у меня всё, — раздражается Каз. — Но спас жизнь, — повторяет Инеж.

***

Каз просыпается посреди ночи весь в поту, возбуждённый и растерянный. Тебя тянет к нему, да? Чёрт подери, нет! Но если бы Инеж заглянула в его сны хотя бы краем глаза, то посмеялась бы от души. Роллинс захватил эту территорию. Каз видит себя с ним в одной постели. Роллинс откладывает книгу. Роллинс подползает ближе, прижимается, трётся, и Каз в сладком ужасе жмётся навстречу. Горячий шёпот Роллинса на шее, руки скользят под одеяло, под пижаму, Каз чувствует это, будто оно было на самом деле — обжигающее прикосновение остаётся на коже в тех местах, которых не касался прежде никто. Я тоже не доверяю ему. Инеж не доверяет, но она не видела, как он подбирал его с пола, не видела, как осторожно, почти трепетно, перевязывал руку, не слышала его голос, когда Роллинс читал… Каз тоже не доверяет этому, ни на секунду, но тот, другой внутри него, он уже поверил, купился, размечтался. Он опьянён его запахом, околдован щекочущим каэльским акцентом и бескорыстной на вид добротой. Он хочет, чтобы Роллинс был тем, кем кажется, и его не переубедить. Каз ненавидит себя за это. За то, что во сне Роллинс трогает его, касается губами и обещает никогда не бросить. Ненавидит себя за то, что делает после таких пробуждений — за тот единственный способ сбросить невыносимое напряжение, за те сцены, что вспыхивают в воображении, когда он удовлетворяет себя. Будь он нормальным, тем, кого не скручивает в узел от чужой близости, он бы придумал что-то получше, отнёс бы свои потребности к человеческому существу другого пола, как делают парни его возраста. Пусть даже своего пола, ладно. Но здесь, в этой реальности, сама мысль о сексе вызывает отвращение. Люди голые, потные, они трутся друг об друга, открытая кожа, жидкости, прикосновения везде… В первый (и последний) раз, когда он видит порнографию, Каз едва не теряет сознание — настолько это мерзко, что даже сейчас, спустя годы, его по-прежнему тошнит. Но там, в его снах, в единственном месте, где он может быть кем-то другим, всё иначе. У него перехватывает дыхание, щемит сердце и сводит между ног, и это приятно. Там его не выворачивает наизнанку от ласк Роллинса, там он их желает, и Каз думает, что, как бы ни боролся, где-то внутри он уже проиграл. Может, Отбросы не так уж неправы? Он не в порядке. У него беды с головой. Он копает в расследовании в тех направлениях, в каких они ещё не смотрели. Он пишет людям, которые раньше работали на «KettConstruct», задаёт вопросы, прикрывшись именем газеты, и просматривает сотни документов — относящихся к делу и не очень. Он никогда не имел сомнений в том, к чему стремился, никогда не подвергал свою цель критике, а теперь… Теперь он хочет, чтобы в тюрьму сел тот Роллинс, который заботился о нём, который тащил его на себе и наутро просил остаться… Тот Роллинс, который нанял юриста вести дела сироты, который сохранил его дом и платил ему из своего кармана. Достаточно ли этого, чтобы начать считать его хорошим человеком? Или это очередной обман, красивый, благородный обман, как тот, когда он приходил в больницу и играл с Казом в шахматы? Мысли путаются, наслаиваются, перестают быть достоверными. Раньше Каз точно знал, где правда, а теперь не знает. И никто ему не расскажет — Каз понимает, что выбор он должен сделать сам.

***

В середине марта происходят два события, важных для Каза: Кеттердамский университет объявляет расписание вступительных экзаменов, и бывший главный архитектор «KettConstruct» соглашается на встречу. В успехе на экзаменах Каз уверен — он готовился, у него отличная память, прекрасная концентрация, он быстро читает и умеет думать, но так или иначе поступление означает перемены, перестройку установленного порядка и дополнительные вводные. Придётся оставить работу в редакции и притираться к новым людям. Всё это не страшно, Каз относится к неудобствам как к неизбежным жертвам ради крупных целей, но тонкая, неосознанная тревога даёт о себе знать — Каз снова и снова наводит порядок на рабочем столе, планирует бюджет с точностью до последнего крюге и слишком тщательно чистит зубы. Может, тревожат его совсем не перемены. Может, дело в предстоящей встрече с Хелен Ван Хауден. Вряд ли она откроет ему что-то новое. Вряд ли, но вдруг? Иногда ему не хочется разбираться. Иногда ему хочется бездумно, методично, переходя от одного к другому, задушить каждого, кто приложил руку к постройке злосчастного «Эллинга». Выстроить их в ряд — от Роллинса и Ван Хауден до самого последнего разнорабочего — и свершить своё собственное, холодное правосудие. Каз отдаёт себе отчёт, что после ему осталось бы только сдаться в психиатрическую лечебницу. Каз, конечно же, понимает, что так дела не делаются. Просто в нём столько гнева, что он не знает, куда его пристроить, не находит места лучше, чем жестокие фантазии. Но это ведь лучше, чем причинять кому-то реальное зло? Казу становится легче, когда они с Джаспером и Матиасом идут за продуктами и когда Нина поручает ему пропылесосить. На улице ветрено, в доме тепло. Пахнет малиновым чаем. Однако с трудом приобретённое «легче» испаряется, когда наконец приходит сообщение от Роллинса. Каз долго не открывает его, не желая ввязываться в беседу, но волнение проникает в его дыхание, в его мышцы. Мозг на автопилоте накидывает варианты того, что ему придётся прочесть. Мозг не угадывает: Роллинс оказывается до смешного банален. «Привет, как ты?» Каз закатывает глаза. Он тянул весь день, не хотел, чтобы содержание сообщения влияло на его состояние и деятельность. Теперь, когда за окном поздний вечер и Каз уже лежит в постели, можно сконцентрироваться. «Всё в порядке», — пишет Каз. Не совсем правда, конечно, но вряд ли Роллинсу нужна правда. Роллинс, впрочем, ведёт себя так, будто нужна. Сообщение отмечается прочитанным почти сразу, и в следующую минуту приходит ответ: «Опять твои дежурные фразочки. Как рука? Швы сняли?» Пока Каз обдумывает ответ, Роллинс не унимается: «Переживал за тебя, но не знал, как связаться… Чтобы ты опять не решил, будто я тебя преследую». «Швы сняли, — отвечает Каз. — Рука хорошо». Он смотрит на последнюю строчку, написанную Роллинсом. Зачем-то перечитывает несколько раз, наверное, пытаясь найти скрытый смысл. После всего случившегося трудно делать вид, что Роллинс его преследует, — Каз собственными пальцами набирал его номер, собственными ногами входил в его дом, собственным ртом просил не оставлять его одного. Лежит ли Роллинс сейчас в постели? Эта мысль вспыхивает и обжигает. «А остальное? — упорствует Роллинс. — Меня волнует то, что случилось». «Сейчас уже лучше», — Каз не видит смысла врать. Может, если отвечать нормально, Роллинс быстрее отстанет. Хочет ли Каз, чтобы он отстал? Ответ не найден, повторите запрос. После каждого сообщения он ждёт чего-то, что не в силах облечь в слова. «Мы можем встретиться?» — ну вот, началось. Каз невольно задерживает дыхание, будто ему что-то грозит, откладывает телефон, собирается с мыслями. Разве у него осталось, что сказать Роллинсу при личной встрече? Разве они ещё не всё прояснили? Общаться дальше — глупо, почти неестественно, как те попытки дальних родственников обрести друг друга на телешоу после долгой разлуки. «Зачем?» — спрашивает Каз. «Удостоверюсь, что ты в удовлетворительном состоянии. Поговорим». Странная штука — разговоры, думает Каз. Он одновременно до чертей от них устал и отчаянно в них нуждается. За жизнь в нём накопилось столько слов… Слов горячих и холодных, путаных, жестоких, глупых слов, которые никогда не находили выхода, которые так и не были сказаны и всё ещё раздирают его изнутри. Он бы говорил, говорил, говорил, если бы тот, кому предназначались эти слова, действительно слушал. Что бы Каз сказал, если бы мог сказать что угодно? Вернись и спаси меня по-настоящему. Вместо этого он пишет: «Думаю, я сказал Вам всё, что хотел». «Но я сказал не всё», — отвечает на это Роллинс. «Так говорите. Я слушаю». Какое-то время ничего не происходит. Роллинс в сети, но не пишет. Потом печатает сообщение, и у Каза сводит за грудиной. О, как наивно он полагал, что словами его не пронять… «Я тебя бросил, это правда, но второй раз бросать не хочу. Позволь мне заботиться о тебе». Кажется, это они уже проходили и ни к чему не пришли в прошлый раз. Злит. Царапает. Жжёт нестерпимо. Но так нужно… Каз впитывает эти красивые фразы, чтобы они просочились сквозь кожу, в кости, во все ткани, в кровь. Пусть они никогда не случатся как правда, но они останутся в нём. Пусть хоть на миг он представит, что это искренне. Не важно. «Хорошо», — набирают пальцы Каза. Он не намерен это отправлять, просто хочет посмотреть, как будет выглядеть такой ответ в диалоге, как могла бы сложиться их беседа, если бы Каз действительно позволил. Просто прикинуть, вообразить. Позволь мне. Хорошо. Можно? Можно… Словно кто-то отключил его голову, Каз нажимает «отправить». Нажимает — и в следующую секунду адреналин встряхивает его тело, щёки раскаляются, горло перехватывает и руки начинают дрожать. Зачем он это сделал? Он бросается удалить свой ответ, но слишком поздно: Роллинс уже прочёл. «Засчитаю твоё «хорошо» себе в достижения», — торжествует тот и выражает свою радость идиотским жёлтым смайлом со сверкающей улыбкой. Блестяще. Этот тупой смайл, однако, сбивает градус паники. Слегка. Каз выдыхает. Похоже, Роллинс не заметил в его «хорошо» ничего из того, что Каз в него вкладывал, и значит, он не видит по ту сторону телефонного экрана растревоженного мальчишку с дрожащими руками. «Не слишком зазнавайтесь», — предупреждает Каз. «Не буду, — обещает Роллинс. И, помолчав, добавляет: — До скольки ты завтра работаешь?» «До 18:00», — со странной механической покладистостью пишет Каз. «Поужинаешь со мной?» Наверное, стоило бы себя спросить, зачем ему это. Зачем это им обоим. Но, возможно, он спросит об этом лично. Так Роллинсу будет сложнее соврать. Так Каз сможет посмотреть ему в глаза. Смотреть ему в глаза… «Ты просто хочешь этого», — шепчет голос внутри. Каз уже не знает. Он отвечает: «Да».