Ты в порядке, Каз?

Когда в конце рабочего дня Каз выходит из здания, машина Роллинса уже припаркована неподалёку — одна из его машин для личных целей, та, внутри которой Каз успел побывать дважды. В офис и на встречи Роллинс ездит с водителем на авто куда более громоздком. Откуда Каз это знает? Оттуда же, откуда всё остальное — из многолетнего сбора информации о человеке, который даже не подозревал, сколько всего можно выяснить о нём из открытых источников. Была бы цель. Мимоходом Каз думает: интересно, есть ли у Роллинса другие недоброжелатели? Есть ли кто-то, кто всерьёз хотел бы ему зла, копил факты его биографии, искал уязвимости? Неожиданное, новое чувство вторгается в грудь и неудобно там свербит. Никто не смеет лезть в жизнь Роллинса с целью её уничтожения — это его, Каза, исключительное право. Эксклюзивное. Если бы кто-то перед его носом попытался Роллинсу навредить, Каз ринулся бы его защищать лишь затем, чтобы позже воздать ему по заслугам самостоятельно. С этими мыслями он подходит к машине, открывает дверь и садится на пассажирское сидение. Роллинса он узнал ещё издали, поэтому смотреть на него нет никакой нужды. Внутри тепло. Каз понимает, что, наверное, рано сменил зимнюю куртку на пальто — ветер на улице по-прежнему ледяной. — Привет, — с улыбкой говорит Пекка. Каз не смотрит, но слышит эту улыбку в голосе. Отчего Роллинс вечно такой довольный? Надо поздороваться в ответ — не молчать же. Надо поздороваться — и глупое «здравствуйте» будет звучать чопорно. Роллинс рассмеётся, начнёт подтрунивать… — Привет, — отвечает Каз. — Боялся, что не придёшь. — Прямо боялись? — Каз пристально изучает машину, припаркованную перед ними. Это ведь так интересно. — Прямо боялся… Роллинс замолкает, и Каз поставил бы своё наследство на то, что его рассматривают — пристально, досконально. Это можно выдержать, если сидеть молча и сконцентрироваться на чём-то другом. Но с чего бы Казу бояться контакта? Он поворачивает голову и встречается с Роллинсом взглядом. Святой Николай, и куда он так разоделся? Горчичный костюм, васильковая рубашка, может, ещё и туфли золотые? Каз не рискнёт проверять. И в этом виде им предстоит появиться на людях? Что за нелепица… Смотрит Роллинс заинтересованно, с любопытством, как будто ждёт от Каза хорошей шутки. Или следующего хода. Или просто развлекается, глядя, как будет трепыхаться выброшенная на берег рыбка. Но Каз — не рыбка. Он всё уже обдумал. — Я не хочу есть, — говорит он, глядя на Роллинса. Тот в лёгком замешательстве приподнимает брови. Ждёт пояснений и не получает их. — Значит, ужин отменяется? Да, и дело не в том, что предложение было так уж плохо, но Каз крутил его в голове весь день и так и не смог придумать, как пережить потенциальное «поговорим», которое Роллинс включил в программу. Он не хочет сидеть напротив, словно в допросной, и отвечать под пристальным взглядом. Он не хочет, чтобы Роллинс, чёрт подери, смотрел на него вот так. Снисходительно и торжествующе, довольный тем, что всё идёт по его плану. Если они и будут «говорить», то только на условиях Каза. — Отменяется, — подтверждает он. Роллинс отворачивается, машинально кладёт руки на руль, потом убирает. Думает. Интересно, о чём он думает? Когда он снова заговаривает, тон его уже не такой бодрый. Впрочем, он всё ещё добродушный. Пекка вздыхает, кивает сам себе, проводит рукой по волосам. Казу нравится наблюдать за этими микроскопическими проявлениями разочарования. Эго Роллинса не выносит отказов, и однажды, когда его терпение подойдёт к концу, он продемонстрирует истинного себя. Может, даже сегодня. — Хорошо. Ладно, — соглашается Роллинс. — В другой раз, не страшно. Или не сегодня. — Тогда… — Он смотрит на Каза, словно ища подсказки. — Скажи мне, куда тебя отвезти, я отвезу. Предложил бы прогуляться, но погода — сам видишь. Каз молчит. Роллинс ждёт. Он так много говорит красивых слов, обещает, обнадёживает… Но готов ли прилагать настоящие усилия? Каз не знает, какой ответ его устроил бы, не знает, в чём хочет убедиться. Вот он, Роллинс — не в первый раз заявляет: «Скажи, и я сделаю». Сделает ли? Достаточно ли сказать? Есть не так уж много способов проверить. — Отвези меня в Лиж, — говорит Каз. Роллинс слегка теряется, выдерживает паузу, чтобы убедиться, правильно ли понял. — Ладно… — наконец не слишком уверенно кивает он. — Когда? Каз смотрит на него прямо, и только тогда до Роллинса доходит: — Сейчас? — С этим сложности? Роллинс усмехается, бросает взгляд в окно, как будто рассматривает вариант побега из собственной машины. Наверняка уже не рад, что ввязался, и Каз со злым любопытством ждёт, как он будет выкручиваться. — Я понял, — кивает Роллинс со смиренной улыбкой. — Проверка. Каз пожимает плечом: — Ты сказал, что хочешь заботиться. Вот возможность. Роллинс смотрит на часы, потом на Каза. — А сам-то не соскочишь? Как с ужином. Вместо ответа Каз молча выгибает бровь, и Роллинс, судя по всему, расшифровывает послание. — Ну что ж, — он с улыбкой, в которой сквозит неприкрытый азарт, заводит машину. — Надеюсь, твои фобии не разыграются в самолёте, потому что к суткам за рулём я сейчас, извини, не готов. Отчего-то Роллинс решил, что это будет весело, и его наивность заставляет Каза ухмыльнуться в ответ.

***

По пути в аэропорт Роллинс просит Каза скинуть фото паспорта и поручает своему помощнику купить билеты на вечерний рейс. Потом даёт указание забронировать гостиницу; помощник не переспрашивает. Мысль с неприятным оттенком, что доверенное лицо регулярно снимает Роллинсу номера для каких угодно целей, возникает у Каза уже автоматически. Он слишком привык любое действие главы «KettConstruct» воспринимать исключительно через призму своей ненависти, но вдруг думает о том, что до сих пор ни одна из его фантазий о порочном образе жизни Пекки Роллинса не подтвердилась. Это не доказывает его невиновность, и всё же… Помимо этого Каз снова отмечает (и, в отличие от многого другого, это ему не стыдно признать), что хотел бы достичь в жизни подобного статуса. Роллинс добился свободы и власти того уровня, когда может одной рукой вести дорогую машину, а другой — отдавать распоряжения личному помощнику, не спрашивая о том, во сколько ему обойдётся их исполнение. Дело не только в деньгах, Каз слишком умён, чтобы думать иначе. Бедняк, выигравший в лотерею, не становится в одночасье хозяином судьбы, нет, другое делает Роллинса Роллинсом, и Каз хотел бы разгадать эту формулу. — Так зачем тебе в Лиж? — благодушно интересуется Пекка, завершив организационные мероприятия и отложив завтрашние рабочие встречи. Каз смотрит в окно. Позади остаются каналы и мосты, улицы жилых кварталов, городской пейзаж превращается в индустриальный — в районе Сладкого Рифа, как и двести лет назад, дымят заводы, и некоторые из них — исторические — до сих пор перерабатывают сахар. Заводы сменяются силосными башнями, на которые, в свою очередь, набегают серые поля. До аэропорта недолго — минут двадцать. Целых двадцать минут, бесконечных минут, созданных для того, чтобы отвечать на вопросы Роллинса. — Просто так, — откликается Каз, не отрывая взгляда от окна. — Ты хотел прогуляться, там погода должна быть получше. Роллинс коротко смеётся: — Хитро. А если серьёзно? — Хочу посмотреть, что за места. Я там родился. — Да, я знаю. — Откуда? — Десять минут назад видел твой паспорт. Каз закусывает губу. Какая неловкая промашка. Ладно, так и быть, одно очко в пользу Роллинса он любезно готов уступить, но впредь надо быть внимательнее. Каз приоткрывает окно и впускает холодный воздух. — Мы будем там к ночи, — продолжает болтовню Роллинс. — У тебя на завтра план есть? У Каза Бреккера всегда есть план. Кроме тех случаев, когда его нет. — Да, — отвечает Каз. — Чудно, — подводит черту Роллинс, будто бы радуясь, что какая-то часть ответственности снята с его плеч. Он включает радио, и до аэропорта они добираются под странную смесь ретро-хитов, кантри и рок-н-ролла, пересыпанную идиотской рекламой. Каз всегда удивлялся: кто эти люди, которые готовы бездумно потреблять то, что предлагает им радиоэфир? Скосив взгляд влево, он убеждается: да, в их число входят и гендиректора строительных компаний. Роллинс беспечно постукивает пальцами по рулю под ритм отдельных песен и кое-где — Каз готов поклясться — приоткрывает рот, чтобы беззвучно подпеть. Это… глупо. Глупо и почему-то смешно. Каз отворачивается к окну и опять кусает губы, чтобы не дать им сложиться в ухмылку. Роллинс хорошо читает, и у него… приятный голос — объективно. Интересно, поёт он сносно? Поёт ли в присутствии Алби? Пел ли он ему колыбельные, когда тот был младенцем? Нет, на самом деле Казу это не интересно. Это вообще не относится к делу. Но музыка льётся из динамиков, мимо проплывает пригород Кеттердама, и Каз не может не чувствовать, не может не думать: с ним никогда не было ничего подобного. Такая простая, в сущности бессмысленная вещь, но, наверное, так могли бы выглядеть его поездки с отцом, будь он жив? Люди ездят куда-то на машинах вместе, они слушают музыку, говорят и смотрят в окно — не слишком головокружительная деятельность, чтобы горевать о несостоявшемся, но всё же Каз нутром ощущает, что в ней можно найти частичку удовольствия. Частичку, которой он был лишён, а теперь получил возможность присвоить. Пусть даже вместо отца за рулём сидит… другой. Пусть даже Каз не уверен, что это называется удовольствием. Ему не неприятно — этого достаточно. Минуты без войны, краткое перемирие с самим собой, пока демоны в голове почему-то взяли передышку. Может, их тоже убаюкали музыка и монотонный бег серости за окном.

***

Оставив машину на долговременной парковке, Роллинс прихватывает с заднего сидения пальто и направляется к терминалу; Каз следует за ним. Он достаточно в своей жизни наблюдал за людьми, он выделил и классифицировал много видов человеческой походки, и вынужден признать, что Пекка в этой иерархии — на самой её вершине, он держится в пространстве так, словно всё оно принадлежит ему. Некоторые люди ходят крадучись, будто не желая обнаружить своего присутствия, другие мячиком пружинят и подпрыгивают, ясно давая понять, что их не стоит воспринимать всерьёз. Есть те, кто движется агрессивно и нагло, пытаясь за внешним размахом скрыть чувство собственной ничтожности. Но Роллинс ничего не доказывает своей походкой и ничего не пытается спрятать. У него прямая спина и верный, не слишком широкий шаг — не армейская выправка, говорящая о чрезмерной закостенелости, а гибкая и решительная поступь крупного хищника. Каз признаёт, что ему до такого ещё далеко. Со своей хромотой и сухими, выверенными движениями он сойдёт максимум за зловещего падальщика. До последнего Каз не верит, что Роллинс всерьёз выдержит то, на что подписался. Завтра рабочий день, эта спонтанная идея не вписывается в его концепцию «я решаю, как всё будет», и Роллинс понятия не имеет, зачем им в Лиж. Однако всё идёт к тому, что Каз, затевая этот небольшой эксперимент, предполагал лишь туманно: они действительно полетят. Это аэропорт, до рейса ещё час, они зарегистрировались, и перед тем, как получить отметку в паспорте, Роллинс беспокойно оглядывается через плечо, будто опасается, что Каз сбежал. Не сбежал. Потому что контролировал, не сбежит ли Роллинс. Ждал этого, чтобы торжествующе вскрикнуть «ха!», и не дождался. Только после того, как они выходят в зону вылета, становится понятно, что назад пути нет. Технически он, конечно, есть — всегда можно сорваться с места и просто побежать, не оборачиваясь и невзирая на боль в ноге. Каз не будет так поступать. Он ведь уже взрослый. — Не передумали? — мрачно интересуется он. — Как видишь, — заговорщицки щурится Пекка, и морщинки лучиками расходятся от уголков его глаз. Каз отворачивается. — Если не возражаешь, я зайду куплю себе что-то поудобнее костюма. Ты застал меня врасплох, а я не выношу несвежие рубашки, — Роллинс смотрит на часы. — Время ещё есть. — Делайте что хотите, — пожимает плечами Каз. — Вообще что хочу? — притворно удивляется Роллинс, и глаза Каза сами закатываются под лоб, потому что ещё более по-идиотски Роллинс вести себя не мог бы. — Вообще что хотите, — вздыхает Каз. — Никуда не убегай, — напутствует Роллинс перед тем, как уйти. — А если потеряешься, обратись к сотруднику, — он подмигивает. Нет, всё-таки он может вести себя ещё более по-идиотски. Каз начинает думать, что у неуклюжести шуток Роллинса вообще не существует дна. Оставшись один, Каз связывается с начальством и просит отгул на завтрашний день. Да, все материалы он пришлёт в срок. Нет, не задержит. Естественно, он понимает важность (и молчит о том, что её на самом деле нет, ведь Каз хотел бы вести настоящие журналистские расследования, а не освещать всякую ерунду вроде ремонта дороги и украденных из городского парка саженцев). Потом настаёт срок объясниться с Инеж. Каз повторяет себе, что не обязан оправдываться, не обязан отчитываться ни перед кем, даже перед ней, но вдруг отчётливо понимает, что не хочет, чтобы она волновалась. Она не заслужила чувствовать себя ненужной и брошенной. Не заслужила думать, что Казу на неё наплевать, что он откажется от неё при первой же возможности. Она — та самая девочка, что дарила ему карты и книжку о том, как с ними обращаться. Она научила его лазить по деревьям и крышам, научила, что в этом готовом развалиться в любой момент мире есть что-то надёжное. Каз знает, что однажды она уйдёт, но он не хотел бы, чтобы Инеж унесла с собой чувство, что столько лет потратила на него впустую. Поэтому он пишет ей — без подробностей, но достаточно чётко — что с ним всё в порядке. Она верит. Не в то, что в порядке, а в то, что он знает, что делает. Впрочем, и это тоже — их совместная ложь. Оба отлично понимают, что происходящее давно не вписывается в план. Что ж, Каз готов импровизировать. Убрав телефон в карман, он поднимает глаза к потолку и вздыхает… Потолок. Аэропорт. Огромные пространства. Гигантские стальные конструкции… Не смотри наверх, Каз, если не хочешь проблем. Не смотри, ты же знаешь. Тонны металла, бетона и стекла… Маленькие, хрупкие, как перепелиные яйца, люди… Не смотри наверх, Каз, тебе это не надо. Но руки и ноги вдруг немеют, и потребность в воздухе резко возрастает. Против воли Каз начинает дышать чаще, против воли думает о том, о чём не надо думать. Если что-то случится, отсюда не выбраться. (Проект проверен сотней специалистов). Не добежать, не спрятаться, не выползти. (Аэропорт построен не вчера, он стоит уже много лет, и ты бывал здесь прежде). Всё вокруг — слишком большое и тяжёлое, твёрдое и острое, а Каз — слишком маленький и хлипкий. (Посмотри, какие огромные эти колонны, они выдержат любой вес). Нет. Нет. Все так думали. Но кости ломаются, крошатся, плоть расплющивается и рвётся, кровь течёт, течёт и течёт, горячая и вонючая. И все эти люди, все эти люди, которые сейчас не подозревают ни о чём, они остынут, станут липкими, серыми и сладковато-гнилыми. Слишком много мертвецов вокруг, Казу нехорошо, глаза застилает слезами бессилия, нет, он умеет справляться, умеет: вдох на один, два, три, четыре, задержка… Задержка… Задержка… На грудь так давит, что невозможно вздохнуть, мама слишком тяжёлая, очень тяжёлая, сначала она мягкая и горячая, и с неё капает, а потом она становится холодной и твёрдой, становится как манекен, как страшная огромная кукла, у которой не гнутся даже руки, и с неё больше не капает, но теперь она пахнет и покрыта странной холодной плёнкой… Теперь она твёрдая и пахнет. Каз хочет вдохнуть, вдохнуть всей грудью, но этот запах, эта вонь… Ему трудно дышать, ему так страшно. Неужели никто не понимает, что их ждёт? Каз едва не падает, хватается за… что это? Информационная стойка или что-то вроде. Ничего. Нельзя же… здесь. Просто дыши и не смотри наверх. Не смотри на эту крышу, способную тебя размазать, как варёную вишню — слоем красного с кусочками и косточками, в котором уже не будет ничего от тебя. Это так больно. Каз сильно трёт пальцами грудину, чтобы ослабить спазм и вдохнуть… Мысли такие яркие, такие непреодолимые. — Каз! — Роллинс подбегает и подхватывает его под локоть, бросив сумку на пол. Всё пройдёт, надо просто подождать, надо просто выдыхать тонкой струйкой, тонкой струйкой, и тогда… — Что мне сделать? Дыши. Нужен врач? Воды? Каз мотает головой. — Ладно, — Роллинс пытается осуществить какое-то поддерживающее прикосновение, но отдёргивает руку. Потом всё-таки возвращает и несколько раз проводит Казу по спине — через пальто. Плотно, ощутимо. Это приемлемо. Это можно вынести. Это даже почти то, что надо. Каз не сбрасывает его ладонь, не до того, и Роллинс, не получив прямого запрета, продолжает гладить его по спине. Его тёплый, живой запах постепенно вытесняет смрад холодных тел. Если бы знал Роллинс, что ему не нужен одеколон, если бы только знал, как он отвлекает от настоящего, того, что хочется почувствовать на всю глубину… Каз склоняется ближе, почти касается лбом его плеча и успокаивает дыхание, запуская в лёгкие запах Роллинса — не слишком жадно, маленькими порциями, чтобы тот не догадался. — Я здесь, — утешает Пекка. — Хочешь, отвезу тебя домой? — Нет. — Точно? — Точно. Он мог бы задавать ещё вопросы, сейчас Каз не против, его голос возвращает чувство реальности, его слова становятся весомее огромных, необъятных образов, с которыми Каз в одиночку не способен совладать. Его запах, его голос и его рука на спине. Это реальнее, чем катастрофа в голове. Это настоящее. Здесь Каз ничем не придавлен, здесь он может дышать, и здесь он не один. Он цел, он жив. — Что случилось? — Роллинс заглядывает ему в лицо, видя, что Каз постепенно приходит в себя. — Ничего страшного, — Каз отводит глаза. — Приступ паники. Бывает. — Часто? — Периодически. — Ты как-то… — Пекка неопределённо ведёт рукой, — пытался это лечить? — Нет, я пытался с этим жить. Роллинс неодобрительно качает головой, но не переходит к нравоучениям, и на том спасибо. — Пойдём, — говорит он, подбирая сумку с покупками с пола. — У нас ещё полчаса, перекусим. Ты как, идти можешь? — Могу. — Гезен Всемогущий, — вздыхает Роллинс, не скрывая облегчения. — На пять минут тебя оставить нельзя.

***

Они садятся в ресторане и съедают по стейку, потому что Роллинс убеждён, что все проблемы Каза — от недостатка белка. Мясо готовится быстро, стоит в три раза дороже, чем в городе, и действительно придаёт сил. Голова перестаёт кружиться, и тело больше не ватное. Может, Казу и правда надо лучше питаться, он готов об этом поразмыслить. Все полчаса Роллинс сверлит Каза взглядом и думает, что это получается у него незаметно. — Испугался большого здания? — наконец решает подступиться он. Какой догадливый. Каз молчит. Он не «испугался». Его парализовало и чуть не задушило, это другое. Роллинс сглатывает. — Расскажи мне, как себя вести в таких случаях. Я должен знать, потому что… На всякий случай. Не хочу просто стоять и смотреть. — Ничего не надо делать, — бурчит Каз. — Но как тебе помочь? — Как сегодня — сойдёт. Роллинс бросает на него короткий взгляд, чтобы убедиться: они говорят об одном и том же — о том, как стояли, разделённые тлеющими сантиметрами, и о руке Роллинса на спине Каза. Они говорят о недообъятиях. О полуконтакте и псевдоблизости. — Ты велел мне никогда тебя не трогать… — Роллинс выглядит растерянным. — И тем не менее, ты постоянно это делаешь. — Тебе противно? — Он будто всерьёз взялся выяснить. — Если да, то я пойму, после того, что случилось, бояться не стыдно… — Не стыдно? — фыркает Каз. — Конечно, не стыдно. Я девятнадцать часов пролежал под трупом матери и вляпался рукой во внутренности брата. Врачи говорят, что избегать прикосновений теперь не стыдно. Вполне себе закономерно. Роллинс выдерживает и подробности, и злой взгляд Каза — выдерживает до последней капли, не отворачиваясь, не улыбаясь, не порываясь занять руки или перевести тему. И, слава Святому Николаю, не делая попыток Каза пожалеть. Он смотрит, пока Каз не сдаётся первым. И смотрит после. — А что ещё говорят врачи? С этим можно… работать? Пожалуй, при должной степени непробиваемости этот разговор мог бы сойти за вполне невинный. Почти деловой разговор двух взрослых, пытающихся прояснить границы, не будь подсознание Каза под завязку напичкано обрывками его снов. Не сплетай оно слова «трогать», «стыдно», «хочу» с тем, что Роллинс делает с ним, когда Каз ложится спать. Не этот Роллинс, что сидит за столом, — этот даже не подозревает, насколько испорченное существо только что ело стейк за его счёт. Каз смотрит на его руки, пальцы, он знает, он видел, в каких местах они касались его — так по-настоящему, что наутро сводило под ложечкой. Каз не хочет этого от Роллинса, сидящего напротив, не хочет и никогда не хотел, но образы из сновидений накладываются калькой на чертёж реальности, и Каз путается, представляет, как тянулись бы к нему — настоящему — эти руки в веснушках, как скользили бы они по рубашке и медленно расстёгивали пуговицы одну за другой… И от этого в груди печёт. — Не знаю, — пытается отрезать лишнее Каз. — Я давно перестал к ним ходить. — Жаль. Но если ты будешь падать в обморок, мне придётся тебя схватить, — предупреждает Роллинс и улыбается. У него бледно-розовые губы. Шея Каза почему-то знает, как они её касаются. Грязно, неприемлемо. Знал бы Роллинс, что Каз не так уж далеко от обморока… Что бы он сказал, если бы знал? Что бы сделал? Мгновенно вычеркнул бы извращённого мальчишку из своей жизни? Запретил бы приближаться к нему и к его сыну? Пытался бы отмыться от чужих мерзких фантазий? Как бы стал смотреть, зная, что творится у Каза в голове? Вот они сидят в ресторане в окружении приличных людей и ведут беседу, но прямо сейчас на изнанке этой реальности Роллинс обжигает кожу Каза горячим дыханием. Каз больше так не может. Не может. Он встаёт, и в этот момент по громкой связи объявляют спасительную посадку на рейс.