Ты в порядке, Каз?

Лиж встречает их бархатной темнотой и пронзительно сладким весенним воздухом — тем, который невозможно не узнать после мёрзлых зимних ветров. Когда дышишь таким воздухом, замирает сердце и кружится голова. Или Каз просто устал от перелёта. Роллинс красуется всю дорогу: перед бортпроводниками обоих полов, перед таксистом и администратором отеля — он спокоен, он галантен, он благодарит и мягко улыбается, он завораживает своим едва уловимым акцентом, который действует словно колдовской заговор. Казу противно от того, как все пытаются Роллинсу угодить. От того, как томно глядят на него, будто надеются, что он сейчас протянет им руку и уведёт за собой на вершину мира. Всё это гадко, двусмысленно, предсказуемо. Так пошло. И Роллинс… Маленьким закутком своих мозгов Каз хотел бы думать, что тот просто не замечает, как всё происходящее выглядит со стороны, но основная, ведущая часть сознания убеждена: Роллинс слишком взрослый и слишком умный, чтобы не понимать. Нет, он флиртует намеренно и наслаждается эффектом. И это раздражает, хоть Каз и не отдаёт себе отчёта, почему. Просто его бесят такие люди, решает он в конце концов. Бесят позёры, вот и всё. Отель «Санкт Юрис» — современный и небольшой. Каз не слишком следит за дорогой, он просто бездумно смотрит в окно на пробегающий мимо ночной Лиж, пока они не заезжают на парковку. Перед глазами туманится. Он не может отделаться от свежих воспоминаний о полёте — о том, как Роллинс сидел совсем близко, как выглядело его обтянутое брюками колено, о том, как Роллинс всё время пытался найти повод заговорить. — Покажи руку, — попросил он, когда они набрали высоту. Каз не стал сопротивляться, потому что сопротивление его утомило. Он стянул зашитый Ниной «Де Каппель» — зашитый по его просьбе заметным красным швом — и развернул к Роллинсу ладонь. Тот уставился на неё с видом, будто он врач — серьёзным и понимающим, хотя Каз был уверен, что Роллинс ни черта не смыслит в том, что видит. — Всё ещё больно? — Средне. — Надо почаще проветривать, чтобы хорошо заживало. — Знаю. Если Каз и собирался проветривать шрам, то точно не здесь и не сейчас. Не на потеху Роллинсу. — И беречь пока руку, — не унимался тот. — Ты бережёшь? — Берегу, — буркнул Каз и натянул перчатку обратно. — Мажешь чем-нибудь? Каз красноречиво упёрся в Пекку взглядом, давая понять, что допрос не имеет смысла. Было сложно, потому что его глаза… Эти рыжие ресницы… Каз отвернулся, привёл кресло в полугоризонтальное положение и улёгся на бок. Всё-таки лететь бизнес-классом — совсем не то же самое, что в экономе, сколько бы гордыня ни нашёптывала ему обратное. Пользуясь удобством, Каз надеялся вздремнуть, но было слишком шумно и непривычно. А потом он почувствовал, как Роллинс укрыл его пледом.

***

Когда они расходятся по своим комнатам, уже давно за полночь. — Ваши номера относятся к семейному типу, между ними есть дверь, — сообщает администратор. — Вам потребуется ключ? — Нет, — отрезает Каз. — Похоже, что мы семья? — Ну-ну, не надо грубить, — Пекка мягко касается его рукава и доверительно улыбается администратору. — Дети невыносимы, когда устают. Та понимающе кивает в ответ, будто они с Роллинсом — родители, наладившие контакт на игровой площадке, пока их чада кидают друг в друга песком. Каз едва сдерживается, чтобы не фыркнуть, и Роллинс это видит, но спектаклем возле стойки не ограничивается — пока они едут в лифте, он вдобавок проводит Казу краткую лекцию о силе вежливости, как если бы решил ответственно взяться за его воспитание. В коридорах тихо, и звук шагов тонет в ковровой дорожке. На консоли возле лифта — живые цветы; светильники рассеивают мягкий, почти интимный свет. Хочется упасть в кровать и заснуть, не раздеваясь. — Во сколько подъём? — уточняет Роллинс, тормозя возле двери. — В семь. — В восемь? — он торгуется, и Каз не удерживается от колкости. — Любите поспать? — Может, перейдём, наконец, на «ты»? — Не уверен. — А что с завтраком? Не против позавтракать в отеле? — Не против. — В девять? Буду ждать тебя за столом. Каз не в восторге от идеи проснуться в семь и два часа ждать, пока Роллинс соизволит явиться к завтраку, но, рассудив, что это время можно будет потратить на работу, он соглашается. — Чуть не забыл, — Роллинс выныривает из-за двери и вытаскивает из сумки пакет. — Взял тебе тоже, вдруг захочешь переодеться. Он суёт пакет Казу в руки и исчезает в своём номере, оставив после себя воздушный вихрь. Парфюм почти выветрился, и Каз чувствует запах кожи Роллинса, но тот рассеивается так же быстро, как появился. Номер сверкает отполированными поверхностями и обволакивает мягкостью дорогого текстиля. Казу хватает сил только почистить зубы и стянуть брюки. Он не любит спать голым, тем более — в незнакомых местах, поэтому оставляет рубашку. И это, наверное, даже мило со стороны Роллинса, что он купил Казу что-то на смену. Остаётся только надеяться, что в пакете — не костюм расцветки равкианского мафиози и не розовая блузка в горошек. Чёрт возьми, пошутить подобным образом было бы вполне в духе Роллинса, но проверять сейчас Каз уже не может. Он выключает лампы, утопает в пуховом одеяле и почти сразу проваливается в сон, как вдруг телефон вибрирует и озаряет комнату голубоватой подсветкой. Сощурив один глаз, Каз пытается сфокусировать зрение на сообщении. «Спокойной ночи», — пишет Роллинс и приставляет к словам свой традиционный глупый смайл.

***

Вопреки ожиданиям, Каз спит как убитый почти до девяти утра. Его тело не болит, нога не тревожит, ему не жарко и не холодно, не слишком мягко и не слишком жёстко — идеально, словно в невесомости. Впервые за долгое время он спит без снов и просыпается отдохнувшим. Он лежит в кровати, прислушиваясь, не доверяя чувству собственного комфорта, и только спустя несколько минут понимает глобальную разницу с ежедневными пробуждениями в Кеттердаме — за окном тихо. В столице жизнь не замирает даже ночью, а в семь утра вовсю гудят машины, чистят дворники, пиликает светофор на перекрёстке и громыхает мусоровоз. Здесь же Каз не слышит ничего, кроме редкого чириканья птичек. Он встаёт, открывает балконную дверь, выглядывает наружу. Окна выходят на мощёную улочку под уклоном. Противоположная сторона занята магазинами — крохотными бутиками одежды и аксессуаров с обратно пропорциональными их размерам ценами. Наверное, они открываются не раньше полудня. Каз босыми ногами шагает на балкон, вдыхает туманное, тёплое утро. Ветви деревьев вдоль улицы усеяны набухшими почками, а внизу, на клумбах, зеленеет трава. Пахнет дождём. И сигаретами. — А говорил, в семь, соня, — насмешливо отпускает Роллинс с соседнего балкона. Он уже при всём параде, лениво курит, расположившись в плетёном кресле, но Каз не успевает оценить его наряд. Словно ошпаренный, он отскакивает обратно в комнату, полыхая оттого, что чёртов Роллинс, очевидно, всё это время сидел и разглядывал его — с голыми ногами и едва прикрытой рубашкой задницей — пока он, будто дитё, любовался деревьями. И ни слова не сказал! Сволочь. Каз теряет хватку… Теряет ситуационную осведомлённость. Он быстро и зло принимает душ и сушит волосы. Вытряхивает из пакета на кровать покупки, сделанные для него «чёртовым Роллинсом» — там белая футболка и чёрный худи с капюшоном и вышитым на груди лаконичным силуэтом вороны. Надо же. Если выбор за него не сделал консультант, то Роллинс ещё не совсем потерян для человечества. Впрочем, это мало что меняет — Каза не задобрить шмотками, тем более, что он о них не просил. И всё-таки спасибо, что не розовое. Когда Каз входит в ресторан, Роллинс уже сидит за столиком и листает меню. Свежий, выспавшийся и сияющий. Самый яркий из немногочисленных присутствующих. На нём — джинсы и сливового цвета свитер, из-под которого выглядывают жёлтые манжеты и воротничок. Не страшно, могло быть хуже. Роллинс видит Каза и широко улыбается: — Доброе утро. Удивлён, что ты переоделся, думал, будешь вредничать! Тебе идёт. — Великовато, — хмурится Каз и садится напротив. Худи и правда широковат, Каз не привык носить оверсайз, а чёрный капюшон за плечами превращает строгого Каза Бреккера в драматизирующего подростка из какой-нибудь субкультуры-однодневки. Худи вообще из любого человека делает шпану. Кажется, именно этого Роллинс и добивался, выбирая Казу одежду. — Немного промахнулся с размером, но тебе идёт, — повторяет Роллинс. — Как спал? — Хорошо. — Как рука, нога? Каз поднимает на Роллинса недовольный взгляд: — Я не инвалид, ясно? Всё в порядке, и не надо постоянно спрашивать. — Хорошо-хорошо, — сдаётся тот, подняв ладони. — Только не бушуй с самого утра. Он диктует заказ подошедшему официанту — слишком большой, чтобы съесть одному — и, дождавшись, пока Каз закажет свой омлет и кофе, продолжает: — Так что мы делаем сегодня? Каз обводит взглядом ресторан. Он большой, но почти пустой. Пахнет кофе. Застеленные белоснежными скатертями столы выглядят нарядно, почти празднично, и как-то по-особенному уютно звякает посуда и приборы, когда люди едят. Все в безопасности, расслаблены. Напряжён только Каз. Он привык к этому напряжению как к чему-то неизбежному, к тому, что невозможно отменить; он никогда не жаловался и никогда не пытался избавиться, принимая его за норму. Но вдруг Каз думает: а бывает ли без него? Каково это — просто завтракать? Не думать ни о чём, кроме еды, кофе и белой скатерти, не просчитывать злой умысел собеседника, а просто болтать о ерунде. Разве это возможно? Разве кто-то так живёт? Странно, что этот вопрос вообще возник в его голове. Казу не с чем сравнить, он всегда заведён, как пружина, и, даже когда Роллинс вроде бы безобидно спрашивает о планах, Каз не может не искать подтекст. Но Пекка смотрит доверчиво и открыто. К тому же, Каз сам притащил его в Лиж, а значит, карты в его руках. Всё нормально. Можно просто позавтракать, сидя с Роллинсом за одним столом. И можно ответить на его вопрос. Это не приговор, не пытка и не преступление. Роллинс — не дьявол во плоти, а обычный человек. — Я поеду за город, — отвечает Каз. — Хочу посмотреть на ферму родителей. — О, — удивляется Роллинс. — Не знал, что у вас была ферма. Спасибо всем святым, хоть до чего-то его загребущие руки не дотянулись. — Можно мне с тобой? Разумеется, Каз ждал этого вопроса. — Если Вам больше нечем заняться, — пожимает плечами он. Пекка лукаво щурится. Приносят еду, и, пока они завтракают, Роллинс предлагает воспользоваться арендой машины, чтобы не зависеть от такси, уточняет у Каза адрес и изучает на карте маршрут, то и дело что-то комментируя, будто Каз нуждается в подробностях. Он подталкивает ему тарелки с закусками, которых набрал «на двоих», и просит позавтракать плотно, чтобы не терять сознание в пути. Ей-богу, будто бы они собрались в многодневный поход по необитаемой местности. Будто бы Каз — немощь, не способная продержаться три часа без еды. Роллинса, впрочем, понять можно: едва ли не в каждую их встречу Каз демонстрировал, мягко говоря, не лучшую форму. Неудивительно, что Роллинс считает его слабаком — если три раза из четырёх ты едва стоял на ногах, заработаешь определённую репутацию. Досадно, но… к чёрту. То, как Роллинс воспринимает Каза, не играет никакой роли, они всё равно разойдутся врагами. — Булочки — прелесть, — восторгается Роллинс. — Попробуй, ещё горячие. — В Вашем возрасте лучше не налегать на глютен, — цедит Каз, не отрываясь от карты в телефоне. Роллинс смеётся — так открыто, будто Каз отмочил что-то поистине смешное. Смотрит благосклонно, и когда Каз поднимает глаза, то встречается с его почти мечтательным взглядом. — Какой же ты… — говорит Пекка, качая головой. — Какой? — Колючий. — Неужели. — Да, — Роллинс задумчиво кивает, не переставая смотреть на него. — Я не видел, как ты менялся… Видел малыша, а потом сразу взрослого. — Удобно, да? — хмыкает Каз. — В каком-то смысле да. — С сыном так же поступите? Роллинс вдруг серьёзнеет, и Каз думает даже, что он ответит резко. Каз играет с огнём, лезет на запретную территорию: задирать родителей по поводу их детей — грязный приём. Но Роллинс виноват сам, нечего было разводить приторные беседы. Пофилософствовать ему захотелось, видите ли, ну так пусть расхлёбывает — Каз не намерен молчать. Однако что-то незримое не даёт Роллинсу разозлиться. — Я не хотел ни его, ни тебя, — произносит он, бездумно водя по скатерти пальцами. — Не хотел семью, не хотел никаких детей. Так получилось — и с тобой, и с Алби, и я никогда не знал, что с вами делать. У Каза сдавливает горло. — Очевидно же, — и голос становится язвительным донельзя, — лучшее, что можно сделать с детьми — это бросить их. — Да, знаю, — Роллинс кивает, соглашаясь с обвинениями, — отец из меня так себе. Хотя, может, и не худший. Мой папаша только и знал, что руки распускать. — Мне Вас пожалеть? — А ты умеешь? — Нет. — Безжалостный ребёнок, — усмехается Роллинс. Каз мог бы по заученной схеме возразить, что он не ребёнок, но, похоже, до Роллинса так не дойдёт. Свою нездоровую тягу к доминированию он демонстрирует с самого начала, и в ход идёт всё: деньги, статус, аргументы про возраст. Каз знает, что Роллинсу так проще — проще видеть перед собой мальчишку, чем разбираться со взрослым на равных, и Каз не уверен наверняка, хочет ли менять такое положение дел. Надо ли ему, чтобы Пекка осознавал в нём реальную угрозу, или лучше пусть дурачится дальше, не отдавая себе отчёта, что Каз готов идти до конца. Но внутри по-человечески, по-живому обидно: Каз давно не тот мальчик, Каз давно другой, со своей новой личностью, навыками, взглядами, целями и желаниями, и если Роллинс до сих пор видит перед собой маленького глупого Ритвельда, то, значит, взрослого Каза Бреккера просто не существует? Это неправильно. Это неправда. Не важно, существует ли взрослый Каз Бреккер для Пекки Роллинса. Пекка Роллинс — не единственный, кто может подтвердить его существование, и Каз видел себя глазами других — глазами Отбросов, глазами коллег по работе, глазами Герцуна, служащих банка и сотрудников приюта. Они относились к нему всерьёз. Не пытались делать из него малыша. Что на уме у Роллинса? Что у него в голове? Иногда Казу хочется закричать. — Ты когда-нибудь думал обо мне не как о ребёнке? — спрашивает Каз, почти не разжимая челюстей, глядя в пустую тарелку. — Обо мне, не о том пацане, с которым у тебя фото в газете. Роллинс не отвечает. Тягостное молчание прерывает телефонный звонок, и Роллинс раздражённо отключает звук. — Это и есть ты, — говорит он наконец. — Нет, — Каз мотает головой. — Нет. Это два разных человека. Ты не знал меня тогда, и не знаешь сейчас. — Согласен, тогда это был мой косяк, — кивает Роллинс. — Но сейчас это ты не даёшь тебя узнать. — Потому что поезд ушёл? — Каз смотрит ему в лицо. — Как насчёт второго шанса? — Люди не заслуживают вторых шансов, особенно если первый выкинули в мусорное ведро, — Каз встаёт из-за стола. — Нам пора ехать, если ты не передумал.

***

Ехать Роллинс не передумал. Пока Каз, сидя в лобби, отправляет в редакцию обещанные правки, он решает вопрос с арендой машины. Это занимает время, и только выйдя из главных дверей, Каз понимает, почему. Это же Роллинс, простые варианты — не для него: перед входом их ждёт ретро-Шевроле бирюзового цвета, и Каз не может сказать, что сияет ярче — начищенные диски машины или лицо Роллинса. — С юности мечтал покататься, — с по-детски счастливым лицом Пекка устраивается на водительском сидении, — да всё руки не доходили. Гезен, как же она хороша… Правда? Машина действительно красивая, Каз не спорит, но только всё это… зачем? Каз украдкой следит за Роллинсом, пытаясь понять, как может взрослый мужчина чему-то настолько наивно радоваться. — Давно надо было себе купить, — цокает языком Пекка и заводит мотор. Каз пристёгивается. Он всегда это делает, потому что застёгнутый ремень безопасности снижает риск гибели и тяжёлых травм при аварии на пятьдесят процентов. Каз вообще не любит ездить на машине, поскольку в большинстве случаев не доверяет навыкам водителя, но Роллинс уже успел продемонстрировать, что водит он… комфортно. С ним Каз даже может себе позволить не мониторить обстановку на дороге каждую секунду, а просто смотреть в окно. Лиж проснулся и выглядит мягким и сонным; людей на улицах гораздо меньше, чем в Кеттердаме, и никто из них, кажется, никуда не спешит. Каз отмечает, что архитектура здесь не такая собранная, как на севере Керчии, она проще и одновременно наряднее, словно лёгкое платье в сравнении со строгим костюмом. Будто бы Лиж передал всю ответственность Кеттердаму, а сам просто живёт, не пытаясь казаться серьёзнее, чем есть. Вместо многочисленных каналов тут — одна полноводная река, в которой отражаются светлые прильнувшие к ней здания с башенками и шпилями. Каз пробует представить, как по этим улицам когда-то ходили его родители. Возможно, они брали Джорди и приезжали, чтобы провести выходной день в городе. Гуляли по набережной и ели мороженое, делали покупки. А потом родился Каз, и они решили, что в столице для сыновей будет больше возможностей. Что там их ждёт куда более впечатляющее будущее. Какая наивная ошибка. Грустно и смешно. Смешно… Пока они едут, телефон Роллинса то и дело вибрирует — рабочий день в разгаре. Иногда он отвечает на звонки, иногда нет, и Каз хоть и не подаёт виду, но жадно впитывает то, как Роллинс говорит с другими. Как сосредоточен он, пока выслушивает позвонившего, как бывает строг, и как — благосклонен, узнав хорошие новости. Каз вдруг осознаёт: Роллинс — не оторванный от жизни экспонат в вакууме, у него огромный круг знакомств, у него — навыки общения с кем угодно, от подчинённого до члена Торгового совета, у него — необъятная бурная жизнь, в которой Казу некуда пристроиться, даже если бы он захотел. В какой-нибудь параллельной вселенной. Роллинса нельзя изъять из его бизнеса, нельзя отобрать у всех этих людей, которые претендуют на его время и внимание. Они для него важны, они — его действительность, и даже собственный сын вынужден стоять в очереди, дожидаясь встречи. «Пап?» Каз думает, что сам он — просто развлечение, диковинная игрушка для человека, у которого есть всё и все. Вывод обидный, хотя и ожидаемый. Вскоре Лиж остаётся позади, и, миновав пригородные склады и фабрику по производству пряжи, Каз с Роллинсом выезжают на простор. Это похоже на открытки… На фотографии, какие Каз видел в интернете, когда выяснял, откуда он родом. По-юному зелёные холмы набегают друг на друга, теряясь в тумане, здесь и там раскиданы фермы, и пустынная дорога уходит далеко, неизвестно, куда. — Красиво, — говорит Роллинс, но Каз не отвечает. Он до странного задет утренним разговором и теперешними размышлениями, и было бы неплохо не усугублять ситуацию. Ему не нужно знать о тяжёлом детстве Роллинса, о его отношении к детям и семье, о его жизни и работе, и миллионе бесполезных подробностей, которые только сеют раздражение. И наверное, Роллинс это раздражение чувствует, потому что не заводит разговоров с тех самых пор, как они выехали, и даже не включает музыку. Не похоже на него, но пусть уж лучше так, пусть уж лучше молчит, потому что Каз устал использовать каждое сказанное слово против него, потому что где-то очень глубоко, подо всей этой ненавистью и яростью, Казу Роллинса даже немного жаль — разве может кто-то живой выдержать тот объём обвинений, который Каз ежеминутно мысленно ему вменяет? Роллинс умер бы на месте, если бы только осознал, насколько он плох. Насколько он нужен. Был. Уже нет. Но кто-то внутри скептически хмыкает. — Я думал о тебе, — вдруг заговаривает Роллинс, глядя на дорогу, и у Каза снова обрывается всё внутри. — Думал очень много, и до нашей встречи, и после. И я вижу, каким ты вырос, несмотря ни на что, — сильным, умным, смелым. Целеустремлённым и красивым, несгибаемым. Я вижу. И сначала я думал, что сделал всё настолько правильно, насколько мог, что ты в надёжных руках и всё у тебя будет в порядке, а потом… Роллинс замолкает, и Каз надеется, что это насовсем, что он не продолжит, что перестанет вбивать в сердце Каза эти сладкие, смертельные гвозди, потому что ещё немного — и Каз не выдержит, разрыдается, закричит или выпрыгнет из машины на ходу. — Потом ты был в моём доме, плакал и сказал все те вещи. Я знаю, что ты злишься, что не собираешься меня прощать, и ты в своём праве и… — Замолчи, — обрывает его Каз. — Нет, — возражает Роллинс. — Надо было давно всё это сказать. Ты был маленький, а я тебя подвёл. Я не представлял, что мои решения причинят тебе столько боли, прости меня, Каз. Знаю, что не простишь, но прошу, потому что иначе ты будешь думать, что мне всё равно, а это не так. — Да заткнись ты, наконец, — повышает голос Каз. — Останови машину. — Зачем? — Останови. Роллинс сбрасывает скорость и съезжает на обочину. Отстегнувшись, Каз выскакивает из этого бирюзового ретро-ада на колёсах и идёт туда, где начинается поле. Воздух, можно дышать. Он ведь только что всё разложил по полочкам, только что понял свою роль и встроил её в жизнь Роллинса так, как это можно объяснить самому себе, но Пекка опять несёт чушь и раскидывает возводимые Казом конструкции, как соломенные домики. Каз злится, злится, злится на себя, и не может злиться — на Роллинса. Зачем он говорит всё это? Зачем? Что ему нужно? Чтобы Каз осенил его благословением и отпустил все грехи? Чтобы поверил во что-то невозможное? Будто Роллинсу он зачем-то нужен? Здесь так тихо… Иногда слышен шум редких проезжающих по шоссе машин, но в остальном — только туманная, мягкая тишина и тонкое, почти игрушечное пение миниатюрных полевых птиц. Каз закрывает глаза и приказывает им не дурить. Никаких, чёрт возьми, слёз. Он дышит и успокаивается. Не на кого злиться, кроме себя. Он сам заставил Роллинса сюда приехать, сам согласился, чтобы тот сопровождал его до фермы. Если задуматься, каждый шаг, каждую глупость Каз совершил сам, проделал весь путь до этой точки по собственной воле, чтобы что? Услышать от Роллинса «прости»? Каз не знает, чего добивался, не знает, ясно? Он просто шёл туда, куда вели его обстоятельства, он хотел понять, убедиться — хоть в чём-то, не важно, в чём. Хоть в чём-то… Убедился? Всё ещё нет… Конечно, он слышал, как хлопнула водительская дверь. Конечно, Роллинс идёт за ним и останавливается рядом. Молчит. Трава под ногами — совсем молодая, тоненькая и редкая, но если смотреть вдаль, то делается сочным, ровным ковром. Пахнет влажной землёй. Тепло и зябко одновременно, Каз суёт руки в карманы худи, купленного Роллинсом. Тело хочет, чтобы Роллинс его обнял; Каз Бреккер знает, что это невозможно. Но в аэропорту оно почти случилось. Роллинс положил ему руку на спину, а Каз почти прислонился к его плечу. Они стояли так близко, что со стороны это можно было почти принять за объятия — то, что невозможно было бы вообразить и в самых абсурдных фантазиях ещё три месяца назад. Всё стало слишком сложно, перестало быть чёрным и белым, Каз запутался, как путается в оттенках дальтоник, и больше не может чётко разделить хорошее и плохое, правильное и ошибки. Он ненавидит Роллинса и желает ему зла. Он пытается прижаться к нему, чтобы спастись от истерики. Каз презирает себя за каждый грязный сон. Каз хочет смотреть эти сны. Он мечтал жизнь посвятить мести, но уже не знает, заслужил ли Роллинс тотального уничтожения. Хочется влезть в голову пальцами и выдрать оттуда всё лишнее. — Каз, — Роллинс возвращает его сюда, на кромку поля. — Поедем? Думаю, будет дождь. Каз кивает, не глядя. Пока они преодолевают оставшийся до фермы путь, действительно начинает капать.

***

— Это она? — Роллинс опускает водительское стекло, чтобы капли воды не мешали рассмотреть ферму. — Да. Каз уже сверился с адресом, который нашёл в бумагах давно, несколько лет назад, который хранил непонятно для чего. Он никогда не планировал совершать паломничество по святым местам, но вот он здесь. Это — бывший дом его семьи. Бывшей семьи. Бывшего его. Пекка притормозил на съезде к забору и воротам, за которыми начинается частная собственность. Ограда невысокая, больше формальная — деревянные балки с протянутой между ними металлической проволокой, исключительно чтобы не разбрёлся скот. За ней — поле, островки ещё голых деревьев, постройки и стеклянные теплицы вдалеке. Дом отсюда не разглядеть, и Каз не знает, важно ли это, потому что был слишком мал, чтобы запомнить, всё равно бы ничего не почувствовал, даже окажись он внутри. Каз выходит из машины. Дождь ещё не льёт, но уже ощутим, Каз накидывает капюшон и идёт к забору. У ворот стоит почтовый ящик, и можно было бы залезть и проверить корреспонденцию, но Каз отчего-то не чувствует себя вправе. Он не может нащупать в себе ничего от Каза Грязные Руки, никакой привычной твёрдости и бесстрастности, он сейчас — просто мальчик, который смотрит из-за забора на дом, в котором когда-то жил. Нет тоски, нет горечи, только странное ощущение потерянности, будто для него ни в одном уголке мира нет настоящего места. Эта ферма могла бы стать таким местом, но теперь её заняли чужие люди, и Каз не сердит на них, нет — здания и земля переходят от одного владельца к другому, это простые рыночные отношения. Он не злится. Может, чуточку завидует. Здесь красиво. И сладкий воздух. И жёлтые крокусы пробиваются из травы вдоль забора. Идиллия не для кеттердамского сироты, который привык выгрызать себе путь зубами. Это место — для нормальных, для радостных, живых. Здесь можно было бы носиться по траве босиком и срывать фрукты с деревьев, не посети его родителей идея ферму продать. В груди Каза вспыхивает внезапная обида: какого дьявола они решили всё за них с Джорди? Обида подпитывает гнев. Это был их дом! Их красивое, счастливое место. Или, может, родители вовсе не были счастливы здесь? Были ли счастливы его родители? Какими они были людьми? Теперь уже не узнать… Роллинс подходит и опирается на балку локтями, смотрит перед собой. — В красивых местах ты родился, — говорит он. — Хочешь, попробуем напроситься внутрь? — Нет. Роллинс кивает. Дождь расходится всё сильнее, и Каз чувствует, что толстовка начинает промокать. Лицо влажное. Пора бы идти в машину. — А ты где вырос? — вдруг спрашивает Каз, не успев почему-то задушить этот вопрос. Ему и разницы нет, а сухие факты он знает: знает, что Роллинс родом с Блуждающего острова, но любопытство — странное, томительное, грустное — понуждает спросить. Это не интерес ради интереса. Ему зачем-то надо знать. Роллинс едва заметно усмехается, отвечает, по-прежнему глядя вдаль: — В рабочем городке при каменоломне. Там было тесно. Каз молча слушает, думая, что последует продолжение. Ведь это Пекка Роллинс, он никогда не ограничивается скупыми фактами. И верно: помолчав, Роллинс продолжает: — В целом, мои места похожи на эти. Только здесь холмы, а там уже горы. Но тоже зелено и всегда много тумана… Съездим как-нибудь, покажу тебе. Последнюю фразу он добавляет с такой будничной уверенностью, что первая реакция Каза — поставить его на место каким-нибудь саркастическим замечанием. Однако желание рождается и так же быстро тает в груди, растворяется в постыдном, хрупком чувстве, которое Каз не может назвать, но которое явно связано с тем, как Роллинс строит совместные планы. Это не планы, одёргивает себя Каз, просто очередное кокетство, которое — часть натуры Роллинса. Это не совместные планы, а даже если бы это были они, Каз не видит в них никакого смысла. Точка. Роллинс поворачивается к нему, смотрит опять со смесью заинтересованности и чего-то непонятного. Волосы его от влаги потемнели и стали вьющимися, и это делает его как будто бы моложе. Каз не уверен, что хочет расщедриться на шанс, но готов хотя бы предложить возможность ответить за свои слова, которые Роллинс так щедро рассыпал с момента их встречи. — Ты спрашивал, чем можешь помочь, — говорит Каз. — Продай мой дом. — Дом? В Кеттердаме? — уточняет Роллинс. — Да. Продай по-настоящему: совсем чужим людям. Несмотря на громкие заявления, Роллинс прежде всего остаётся человеком бизнеса и потому с сомнением возражает: — Я бы на твоём месте недвижимость придержал. — Я всё равно это сделаю, — отвечает Каз. — Не собираешься туда возвращаться? — Нет. Роллинс обдумывает просьбу, нахмурившись. — Хорошо, — соглашается он. — Понадобится доверенность. И я возьму комиссию. Каз выгибает бровь, ожидая разъяснения условий. — Обед с тобой раз в неделю, — Роллинс не шутит. — Место можешь выбирать сам. Каз закатывает глаза и качает головой, понимая, что этот человек неисправим.

***

На обратном пути дождь бьёт в стёкла, и этот шум гипнотизирует, не даёт мыслям суетиться в голове. Казу хочется ехать вот так долго-долго. Чтобы Роллинс отключил телефон и молчал, чтобы дождь стучал и стучал, а поля бесконечно проплывали мимо. — Может, останемся до завтра? — предлагает Роллинс, будто читая чужие мысли. Не мысли даже — потаённые желания. — Я уже сделал всё, что хотел, — у Каза нет причин этим желаниям потакать. — А я устал, — вздыхает Роллинс. — Не хочу сегодня лететь. Давай до завтра, если тебе не надо срочно возвращаться? При таком раскладе Каза уволят раньше, чем он решит уйти по собственному. Хотя сегодняшнюю работу он выполнил. И завтрашнюю выполнит. Но это глупо… Глупо же? Каз не готовился продлевать всё это, будто они в отпуске. С другой стороны, не исключено, что Роллинс и правда мог устать. Это ведь возможно? Люди устают от частых перелётов, особенно, если этим людям — за сорок пять. — И что делать целый вечер? — Поедим и прогуляемся, — Роллинс пожимает плечами. — Если дождь уймётся. Можем кино посмотреть. Казу трудно представить, как это могло бы выглядеть. Смотреть кино с Роллинсом? Где, в кинотеатре? В его номере, лёжа на кровати? Нет-нет-нет, не может этого быть, если бы Роллинс хотел реализовать какие-то из своих непристойных желаний, он бы давно попытался это сделать, у него был миллион возможностей. Каз вдруг понимает, как сильно этого боится. В каком он ужасе от мысли, что Роллинс всё это время его обхаживал. Сердце начинает стучать лихорадочно, словно он оказался перед лицом опасности. — Нет, — говорит Каз. — Поужинаем, и мне нужно будет работать. — Как скажешь! — неприкрыто радуется Роллинс. — А утром полетим. И Каз нехотя соглашается.

***

Спасибо льющему дождю, после ужина Роллинс отметает идею прогулки. Вернувшись в отель, он задерживается у входа, чтобы сдать машину, ещё раз любуется ею, и взгляд его полон удовольствия, как у ребёнка, который наелся любимых конфет. — Поднимайся, — отпускает Каза он. — Я ещё сделаю несколько звонков. Что ж, Каз не против. Ехать в лифте одному, пожалуй, легче, чем с Роллинсом, и Каз направляется к себе. В номере, сняв худи, который так и не успел просохнуть, он садится на кровать. В его распоряжении — спокойный вечер, Каз скучать не будет, ему всегда есть чем заняться. Роллинсу, видимо, тоже. Взгляд Каза падает на дверь между их номерами. Запертую дверь, от которой у них нет ключа. Простейший цилиндровый замок. Дело одной минуты. В номере Роллинса искать нечего — в поездку он отправился с пустыми руками, к тому же, одну такую вылазку Каз уже делал в Кофтоне без всякой пользы. Но тренировка есть тренировка. Каз ещё в приюте решил: если видишь замок, который можешь вскрыть, — сделай это. Если время ограничено — сделай тем более. Практика никогда не бывает лишней. У Каза Грязные Руки может не быть с собой денег или зубной щётки, но отмычка есть всегда. Каз подходит к двери и чувствует привычный трепет, едва ли не нежность. Вскрытие замка — процесс почти интимный. Нужно чувствовать. Регулировать нажатие, ориентироваться на ощущения, которые трудно объяснить несведущему. Ты понимаешь замок, а он понимает тебя. Замок тоскует по твоим чутким, заботливым рукам, ждёт, что по едва слышным сигналам ты поймёшь, как он устроен внутри. Поймёшь — и сделаешь то, чего он хочет. Щёлк. Комната Роллинса убрана, постель заправлена, из личных вещей — только купленная в аэропорту сумка на багажной консоли. Можно идти обратно к себе, но Каз стоит, просто слушает и смотрит, пытаясь уловить какие-то мелочи. В прихожей на вешалке — пальто Роллинса. В карман Каз не полезет, хоть и любопытно. Можно — нет, нужно — идти обратно к себе. Каз зачем-то открывает шкаф. Внутри — вчерашний костюм и васильковая рубашка. Каз протягивает руку и касается её. Это не даёт никакой сенсорной информации, потому что на руках перчатки, так что он слегка наклоняется и принюхивается. Он там, в волокнах ткани — запах Роллинса, такой слабый, что почти не чувствуется на расстоянии. Следуя безотчётному импульсу, Каз снимает рубашку с вешалки. Что дальше? Что ты собрался делать с ней? Ничего. Он просто возьмёт её ненадолго. Зачем? Затем, что этот запах успокоил его в аэропорту, и Каз хочет свериться с ощущениями в безопасной обстановке. Он закрывает шкаф, возвращается в свой номер, беззвучно притворяет эту смешную, ничему не препятствующую дверь. Кладёт рубашку на кровать и некоторое время смотрит на неё — с опаской, будто это сам Роллинс явился в его комнату. Это просто рубашка. Рубашка, которую ты, извращенец, стащил из шкафа взрослого мужчины. Каз не удивлён едким комментариям внутреннего надсмотрщика — он слышит их ежедневно. Им не нужно сопротивляться, потому что тогда надсмотрщик распалится, слетит с катушек и займёт всё пространство, а Казу этого не надо. Что Казу надо, так это горячий душ после дождливого дня. Отмыться от переживаний и противоречивых мыслей, от тоски по утраченному раю, от злости на Роллинса, перемешанной с дурацким, не пойми откуда взявшимся сочувствием. Всего этого слишком много, гораздо больше, чем неприспособленный Каз Бреккер может вынести. Это хорошо, что Каз побывал и в доме, и здесь: теперь всё прошлое можно безжалостно отсечь. Больше ничего не будет тянуть его назад. Каз заходит в ванную, прихватив с собой васильковую рубашку — на случай, если Роллинс тоже любопытный и умеет отпирать двери. Включает воду в душе, раздевается. Футболка, брюки, перчатки, носки и трусы — вот вся его смехотворная защита от мира. Даже за закрытой дверью ванной комнаты Каз чувствует себя донельзя уязвимым, когда воздух касается его кожи, когда нет никакого барьера между его телом и всем, что снаружи. Болезненно неуютно, тревожно, как если бы кожа была воспалена и кто-то вёл по ней острым лезвием. Рубашка Роллинса висит на крючке. Каз касается её обнажёнными пальцами. Материал приятный, не шершавый. Каз берёт рубашку в руки и подносит к лицу. Запах Роллинса окутывает его. Сердце сладко щемит, хочется вдохнуть глубже, Каз прижимает воротничок ко рту и носу, вдыхает. Глубже, дольше, сильнее. Голова немного кружится, запах Роллинса проникает в рот, становясь вкусом, Каз закрывает глаза и дышит, не замечая, как снова начинает колотиться сердце. Здесь нет никаких сложных причин и механизмов, это просто очень приятный запах. Ну да, конечно. Телу Каза хочется быть под защитой этого запаха. Оно своевольно накидывает рубашку, продевает руки в рукава, позволяет ткани касаться голого себя. Каз чувствует, как перехватывает дыхание, чувствует, как трётся ткань рубашки о соски, как они сжимаются и твердеют. Рубашка скользит по его спине и ягодицам, по груди, животу, касается кромкой паха — щекотно и сладко. Каз делает вид, что может игнорировать то, насколько возбуждён, снова притягивает воротничок к лицу, трогает его губами, позволяет своему дыханию смешаться с запахом Роллинса. Извращенец. Нет, это просто… Просто… Каз не знает, что это. Сжимает ткань в пальцах — крепко. Дышит, не открывая глаз, чувствует, как касается его рубашка везде. Ты бы хотел, чтобы это была не рубашка. Чушь. Ты бы хотел, чтобы вместо ткани это были его пальцы. Чтобы они грязно трогали тебя — твои соски, и твой живот, и чтобы вместо запаха на воротничке это было его дыхание, его губы, его шёпот. Нет. Каз дышит так глубоко и часто, что едва не теряет сознание. Васильковая рубашка окутывает его, скользит — нежно и развратно, Каз невольно поводит бёдрами, чтобы чувствовать касание ткани между ног. Ты бы хотел, чтобы это он держал тебя, смотрел на тебя — открытого, раздетого, теряющего контроль. Нет. Или да. Чтобы он терял его вместе с тобой. Нет. Да. Ты бы хотел знать, стонет ли он. Эта гадкая мысль заставляет Каза схватиться за край раковины и несколько раз содрогнуться, запачкав рубашку Роллинса. Голос в голове милостиво затыкается, давая отдышаться и самому осознать, что произошло. Каз не хочет думать об этом. Прямо в рубашке он становится под горячий душ.