Ты в порядке, Каз?

По возвращении в Кеттердам Казу никак не прийти в себя. Кажется, что он, словно губка, впитал слишком много фактов, слов, взглядов и касаний, чтобы оставаться свободным от них, чтобы можно было стряхнуть с себя весь этот груз и счесть его незначительным. Незаметно, по чуть-чуть Роллинс — новый, непривычный — въелся в сознание, пророс в реальности как что-то неотъемлемое, как сорняк, моментально пускающий корни. Каз проглядел опасность, и уже поздно. Эти их совместные поездки, еда, разговоры, истерики и чтение книг — всё уже случилось. Их можно вычеркнуть, но не получится забыть. Не получится закрыть глаза на то, что после аэропорта Роллинс подвозил Каза до дома и Каз был слишком уставшим, чтобы скрывать свой адрес. Невозможно игнорировать, что рубашку Роллинса, свёрнутую и упакованную на дно рабочей сумки, Каз привёз с собой. Что Роллинс не обмолвился ни словом, будто бы не заметил пропажи. Никак не обмануть самого себя, что не ждёшь от Роллинса сообщений, что не хочешь зачем-то встречи. Это уже не списать на сбор информации и продумывание тактики, Каз был бы идиотом, если бы дурачил себя до такой степени. Слишком много иррациональных, ничем не объяснимых поступков, и слишком мало — здравого смысла. Больше нельзя отрицать: Каз общается с Роллинсом — общается так, как мечтал когда-то, лёжа ночами в своей приютской кровати. Роллинс звонит ему, пишет, интересуется его делами, едет с ним куда-то, просит прощения и хочет помогать. Почему тогда Каз настолько несчастлив? Конечно, Отбросы смотрят с интересом, и кажется, будто они понимают в происходящем больше, чем сам Каз. Он хотел бы так думать: что хотя бы кто-то может выделить в этом бардаке разумное зерно. Продираясь сквозь тупую ноющую тоску, Каз занят вопросами учёбы и поступления; он делает доверенность на имя Роллинса для продажи дома и оставляет её у Герцуна. Он не хочет «обедов раз в неделю» и со стыдным отчаянием их ждёт. А потом подходит момент встречи с Хелен Ван Хауден. Каз собирается с мыслями. У него есть список. У него есть пусть потрёпанная, но цель — получить от бывшего архитектора «KettConstruct» хоть какие-то ответы, и он по-прежнему надеется, что они окажутся не в пользу Роллинса. Жестокий, мстительный одиночка внутри всё ещё считает, что руководит жизнью Каза. «Твой ненаглядный Роллинс — причина тех одиноких приютских ночей», — злобно шипит он сквозь зубы. И Казу нечего ему возразить.

***

Офис Хелен Ван Хауден расположен на оживлённой улице неподалёку от Штадхолла. Сама она выглядит как особа королевских кровей — благородно, изысканно, холодно. Хелен Ван Хауден старше Роллинса, но, в отличие от него, не пытается молодиться. Она явно не из тех женщин, что считают юность преимуществом. С Казом у них договорённость — небольшой разговор об «Эллинге» в обмен на статью о её архитектурном бюро, и Хелен с некоторым налётом усталости, может, даже скуки, отвечает на вопросы о деле десятилетней давности. Она говорила об этом бессчётное количество раз. Каз прекрасно видит: ей надоело копаться в прошлом. Тем не менее, Хелен в сухой манере рассказывает, как осуществляла авторский надзор на всех этапах, что, да, руководство принимало все её замечания, включая те, которые повышали стоимость строительства и удлиняли сроки. Споры с начальством? Никаких споров. Каз задаёт вопрос про отношения, и Хелен сдержанно улыбается. С Пеккой у них была полная идиллия, основанная на профессионализме и сходном видении. На их взаимодополняющих амбициях, харизме и мозгах. Ещё бы. Каз странно себя чувствует, слушая об этом, но у него нет времени разбираться, а дополнительные расспросы о личном переведут разговор в плоскость бульварных разоблачений. Он хотел бы узнать, были ли они с Роллинсом любовниками, но тогда Хелен перестанет воспринимать его всерьёз, а он не к этому стремится. Каз хочет выяснить, считает ли она Роллинса виноватым. — Вы злились на него из-за этой истории? — На Пекку? Я? — удивляется Хелен. — Нет, я искренне ему сочувствовала. «KettConstruct» — его детище, он вкладывал всего себя. — Не думаете, что ответственность лежит на нём? И Хелен понимающе усмехается: — Я знаю, к чему Вы клоните, господин Бреккер. Полагаете, Вы единственный журналист, который пытался выехать на деле «Эллинга»? Думаете, Вы — тот самый, кто раскопает сенсацию, которую остальные пропустили? — Вы могли бы мне в этом помочь, — признаёт Каз. — Мне незачем покрывать Пекку и незачем его подставлять, — Хелен безразлично пожимает плечом, и во всей ней — в её расслабленной позе, и спокойном лице, и не дрогнувшем грудном голосе — нет ни капли напряжения, ни намёка на то, что разговор ей неприятен. — Хотите услышать, что Пекка Роллинс построил «Эллинг» из гнилых досок, набив собственный карман? Этого не было. Каз Бреккер раздосадован такими ответами, и сквозь эту досаду пробивается торжество маленького Ритвельда: «Я говорил тебе, что он хороший, а ты мне не верил!» Каз и сейчас пытается не слушать этот голос. Откуда у того мальчишки такое слепое обожание? Разве не должен он уже давно покоиться с миром? Нет, этот дурацкий восторженный ребёнок живее всех живых. Он верит в Пекку Роллинса сильнее, чем в себя, и вспыхивает яркой искрой всякий раз, когда находит новые подтверждения его безгрешности. Беседа длится ещё некоторое время, и надежда Каза добиться от Хелен неудобной правды тает стремительно, как забытое на столе мороженое. Он сам не знает, почему так опустошён — он ведь заранее подразумевал, что именно этим разговор с Ван Хауден и закончится: ничем. Наивно было полагать, что сейчас, десять лет спустя, она ни с того ни с сего выдаст первому встречному шокирующие секреты. Так не бывает. Но Каз не был готов к тому, что защищаться Хелен даже не подумает, что будет говорить спокойно, почти безразлично, как человек, которому действительно нечего скрывать. Хелен Ван Хауден убеждена, что Пекка Роллинс не допускал преступной халатности. — Я тоже хотела найти виноватых, — говорит она. И легенды, которые Каз слагал для самого себя годами, трещат по швам. Каз смотрит на Хелен, пытаясь понять, насколько она искренна. Броня ли это? Или она вправду говорит то, что думает? Искала ли эта женщина ответы и действительно ли пришла к выводу, что виновных нет? Что почувствовала? Или она не чувствует ничего, потому что — такая же бездушная машина, как и Роллинс? «Роллинс не такой!» — протестует Ритвельд. Не такой… Покинув архитектурное бюро «Ван Хауден», Каз выходит на улицу, и его накрывает неизмеримое чувство потери. Как будто всё это время он обыскивал пустой дом в поисках того, чего там отродясь не было. Справедливости, воздаяния. Он жаждал их столько лет, а их никогда не существовало. Но если Пекка Роллинс ни в чём не виноват, как жить Казу дальше? Если некому ответить за его боль, что с ней делать? Солнце, вышедшее из-за туч, кажется отвратительно, жгуче белым. Если месть невозможна, в чём тогда смысл жизни Каза Бреккера? Свет режет глаза, и ничего не видно.

***

Доехав до дома, чтобы переодеться, Каз механически принимает душ. Приводит себя в порядок, не глядя в зеркало. Он не хочет проверять, кого там увидит: прежнего себя или развалину, лицо которой не узнать. Кто тот человек, которым он становится? Слабый, растерявший все цели, не имеющий ни желаний, ни понимания, куда ему двигаться дальше, а главное — зачем. Если всё, чем он жил эти годы, — неправда, то кто вообще такой Каз Бреккер? Каз Бреккер — это что-то пустое, бессмысленное, один большой ворох заблуждений и лжи. Инструмент, созданный выполнять заведомо невыполнимую задачу. Ум, потерявшийся в собственных лабиринтах и оттого обратившийся безумием. Каз не хочет сходить с ума. Ему нужно найти хоть что-то настоящее, хоть какую-то точку опоры. Нога болит так, что, надевая носки, приходится садиться, но Каза мало волнуют физические неудобства. Почему никто в этом мире не хочет говорить правду? Почему никто не хочет отвечать за свои поступки? Почему так плотно сдавливает грудь при мысли, что Каз всю жизнь бросил на то, чтобы обвинить Роллинса в том, чего тот не делал? Каз был уверен, что делал. Он знал это точно. А теперь не уверен, не знает, давно уже нет. Мстительный одиночка внутри сыплет проклятиями. «Ты променял справедливость на развратные сны». «Ты продал память своей семьи за завтраки с их убийцей». Но Роллинс — не убийца. Он никого не убивал. «Кроме двухсот человек». Это был несчастный случай. Он не хотел, чтобы так случилось. Каз в курсе, что ему нужно быть взрослым, объективным, видеть факты, видеть связь и отсутствие связи как есть. Не придумывать, не выдавать желаемое за действительное, но Каз сбился с пути, потому что не может верить ни одному из голосов в своей голове. Он уже не понимает, где желаемое. Не понимает, чего боится. И вместо редакции он направляется в «KettConstruct», к тому единственному человеку, кто может и должен за всё ответить.

***

Бизнес-здание, в котором располагается офис компании, по меркам Кеттердама большое. Не небоскрёб, но высокая современная постройка, втиснутая на месте старых торговых рядов. Каз останавливается перед ним, смотрит вверх. Внутри он никогда не был и пытается представить, что его там ждёт. Почти как тогда, с «Изумрудным дворцом», с той только разницей, что тут не должно оказаться никакого Алби с его круглыми, наивными глазами. Через главные двери снуют туда-сюда люди в костюмах и с бейджами, и в холле становится очевидно, что без пропуска не пройти. Не страшно, это мелочи. В кофейне на первом этаже Каз пускает в ход свои Грязные Руки — благо, там толкучка — и по чужому пропуску поднимается на седьмой этаж. Весь его занимает «KettConstruct». Роллинса запросто может не оказаться на месте, но Каз почему-то верит, что он там. Должен быть. Всем проклятым сомнениям надо положить конец здесь и сейчас, в противном случае Каз будет ночевать на пороге кабинета, пока не дождётся его появления. Сердце бешено заходится, когда Каз идёт вдоль рабочих столов по направлению к приёмной гендиректора. Кто-то смотрит на него, кто-то — нет. В приёмной — белые диваны. Он видит табличку на двери. Инициалы и фамилия Роллинса в золоте. Почему он так волнуется? С чего он решил, что это страшно? Секретарь здоровается и вопросительно глядит на Каза. Назначено ли ему? О да. Его имя и фамилия? Каз Бреккер. Господин Роллинс у себя, но… Стойте, так нельзя! Конечно, можно. Каз без стука открывает дверь, входит в кабинет и первым делом видит Роллинса, который расхаживает вдоль стола, говоря по телефону. Секретарь бежит следом, но не рискует хватать посетителя за рукав. Роллинс вскидывает взгляд, замирает, перестаёт отвечать в трубку. На лице его такая смесь удивления и раздражения, что Казу становится смешно. Ну, думает он, и что ты будешь делать дальше? — Я перезвоню, — наконец отвечает Роллинс своему собеседнику и откладывает телефон на стол. — Что случилось? — Простите, господин Роллинс, — лепечет секретарь. — Записи не было и… Мне вызвать охрану? — Нет. — Тогда… — Всё в порядке, оставьте нас. Однако выражение его лица не похоже на то, какое бывает у людей, когда у них «всё в порядке», и Каз мелочно этому рад. Роллинс трёт виски, судя по всему, пытаясь отбросить мысли, вызванные телефонным разговором. — Ты сильно не вовремя, — вздыхает он, когда секретарь закрывает дверь. — Что так? Роллинс молчит, нервно постукивая ногтем по столешнице, думает о своём. Каз чувствует, как сердце странно жмёт. — Только что узнал, что мы проиграли суд. — Соболезную. — Серьёзно? — фыркает Роллинс, подкатив глаза. Естественно, нет. Каз не сочувствует ни капли. Каз — плохой человек, ему нравится видеть Роллинса злым. Растерянным, сбитым с толку, раздражённым. Видеть признаки того, что Роллинс — не вседержитель без изъяна, а живое существо. Живым существам можно причинить боль. Каз хотел бы видеть его боль, нащупать уязвимость и вдавить в неё пальцы. И опять сердце необъяснимо сжимает. «Ты не сможешь сделать ему ничего плохого, — шепчет одиночка в голове. — Ты слабак». — Так что ты хотел? — Роллинс вскрывает стеклянную бутылку с водой и пьёт, не наливая в стакан; Каз отводит взгляд от его шеи и кадыка. — Я хочу спросить кое-что. Пекка заинтересованно приподнимает брови, и Каз вдруг перестаёт ощущать своё тело. Страх уходит. Он просто спросит, это надо было сделать с самого начала. — Я спрошу, и ты ответишь правду. — Как ты поймёшь, что это правда? — усмехается Роллинс. — Пойму. — Ладно, — Роллинс неуверенно разводит руками, демонстрируя, что открыт к чему бы то ни было. Каз сглатывает сухим горлом. Смотрит на Роллинса. — При строительстве «Эллинга» были нарушения? Ну вот, это оказалось просто. Теперь — только неотрывно следить за лицом и телом Роллинса, только слушать интонации. Каз поймёт. Роллинс удивлённо распахивает глаза, застигнутый врасплох. — Ты… — Отвечай на вопрос. — Каз, нет… Ты об этом думал всё время? — Отвечай. Вы допустили нарушения при строительстве «Эллинга»? — Да нет же! — Роллинс взмахивает руками. — Сколько можно? — Тогда почему он обрушился? — Ты сам всё прекрасно знаешь. — Почему он обрушился? — Потому! Потому что блядская кристаллическая решётка непредсказуемо повела себя из-за вибрации кондиционеров, усиленной вибрацией трамвайных путей! Вот почему. Длинно звучит, да? Непонятно. А ты хотел нарушений? — Я хотел правды. Не думаешь, что я её заслуживаю? Роллинс обмякает, проводит ладонью по лицу, по волосам. — Кем ты меня считаешь… — бормочет он себе под нос и поднимает взгляд на Каза. — Не было нарушений. Не было халатности, не было злого умысла, Каз. Не было. — Тогда ты не должен был меня бросать. — Должен — не должен. Но я это сделал, — Роллинс снова заводится. — Хочешь правды — вот тебе правда: шло расследование, обыски, блокировки счетов, аннулирование контрактов, пришлось уволить кучу народа, мне было вообще не до этого. Я сделал для тебя что мог и пошёл спасать компанию. Каз видит все его импульсивные движения, его живую мимику, слышит то, как звучит его голос… и знает: Роллинс не врёт. Просто чувствует это, как и обещал самому себе. И это больно — так, будто сам дал ему в руки нож и позволил вскрыть грудную клетку. Но лучше это, чем всю жизнь обманываться. Роллинс бросил его, потому что было «вообще не до этого». Подарил надежду и бросил. Дал себя полюбить и исчез. — Лучше бы ты умер, — выплёвывает Каз и сам пугается своих слов. — Да? — Роллинс делает несколько шагов в его сторону, притесняя к стене. — Думаешь, ты самый умный? Думаешь, знаешь, кто чего достоин? Кому жить, кому умереть? Думаешь, всё уже понял и во всём разобрался в свои невероятные восемнадцать? — Замолчи, — цедит Каз. — Ну нет! — Лицо Пекки краснеет, он заглядывает Казу в глаза. — Ворвался ко мне в кабинет, обвиняешь, заявляешь, что лучше бы я умер, и я должен молчать? Очаровательно, чёрт подери! — Из-за тебя я лишился семьи. — И долго будешь упиваться своим горем? Ты не единственный, кому в жизни довелось терять. По сторонам смотрел? — Замолчи! — от гнева у Каза дрожат руки. — Видит Гезен, я хотел тебе помочь! — срывается Роллинс. — Но тебе не нужно ничего, кроме страданий. Это неправда! Это такая жгучая, несправедливая неправда. В голове у Каза словно вспыхивает что-то — костёр, на котором он готов сгореть, утащив за собой весь этот трухлявый мир. Он хотел бы драться, как в детстве — до последней капли сил, вкладывая всего себя, и будь что будет. Он толкает Роллинса и ударяет его кулаком в грудь — раз, второй, третий, но движение выходит глупым, слабым. Совсем не так, как должен драться Каз Бреккер. Нет, надо сильнее, Каз бьёт сильнее. — Хватит, — Пекка пытается перехватить его руку, но Казу не «хватит». Сила прибывает, мышцы крепнут, он хочет ударить, хочет причинить боль. Бьёт. Роллинс блокирует удар предплечьем, тогда Каз замахивается, чтобы ударить в живот, но не успевает. Пекка хватает его обеими руками за торс и резким толчком прижимает к стене. — Хватит! — рявкает он. Каз пытается высвободиться, но Роллинс фиксирует его крепко, так, словно хочет как следует садануть затылком об стену. Одной рукой за плечо, второй — за рёбра, и на Каза обрушивается вся их общая ярость — в рваном дыхании, в бешеном блеске в глазах и искажённых злостью лицах. Каз может сделать рывок, он знает свои возможности — он может выкрутиться, может ударить Роллинса коленом, но… Каз немеет. По чистой случайности, ненамеренно палец Роллинса… его большой палец… попадает в область соска. Каз ещё помнит, что должен пнуть Роллинса коленом, но по его телу, не успевшему закрыться, незащищённому, уязвимому, от этого прикосновения пробегает электрический разряд. Каз вздрагивает. Вздрагивает и рефлекторно вздыхает. Едва заметно, это невозможно заметить, но Роллинс замечает. Он слишком близко, чтобы не понять. Роллинс меняется в лице. Его ноздри всё ещё гневно выдувают воздух, брови сведены, пальцы левой руки впиваются в плечо, а четыре пальца правой — в рёбра, но грубая хватка вдруг слабеет. И, глядя изумлёнными глазами Казу в лицо, Роллинс ведёт проклятым большим пальцем по соску — медленно, туда и обратно. Проверяя свою догадку. Сквозь ткань рубашки Каз впитывает, принимает это прямое, до ужаса недвусмысленное движение, чувствует, как твердеет сосок, как хочется податься навстречу, как тело неконтролируемо затапливает болезненной сладостью — шею, грудь, живот, руки и ноги… Каз — камень, Каз — скала, но на секунду он не в состоянии справиться, на секунду его взгляд расфокусируется, плывёт, и вздох, который ему не удаётся удержать, срывается в бездну. Роллинс отдёргивает руки, словно обжегшись. Отшатывается. — Тебе лучше уйти, — говорит он не своим голосом. Каз молча смотрит перед собой. Он уже прежний, он вернул самообладание, всё это было так быстро, что, можно считать, не было. Но в груди и животе у него расползается пустота, когда Роллинс, отвернувшись, идёт к столу и произносит глухо, почти неузнаваемо: — Уходи. И Казу, охваченному этой пустотой, не остаётся ничего другого.