Ты в порядке, Каз?

На вымощенной площадке перед зданием, из которого выходит Каз, слишком много людей. Копошатся, словно муравьи, как будто не могут залезть под свою чёртову землю и сидеть там тихо. Каз опускается на скамейку. Ему трудно идти, ногу свело спазмом, сердце всё ещё колотится как сумасшедшее, и руки дрожат. И, возможно, какой-то крохотной частью своей жалкой души он до сих пор надеется, что Роллинс выскочит за ним вдогонку. Но Роллинс не выскакивает. Каз знал, что так будет. Он достаёт телефон, блокирует номер Роллинса, потому что понимает: это конец. Каз открыл, показал ту часть себя, которую Роллинс не в состоянии принять. Он не позвонит, не станет писать, а Каз попросту не готов столкнуться с этой тишиной. Лучше он будет думать, что Роллинс обрывал линию в попытках связаться и не смог. Каз вдруг осознаёт, что вообще никогда не был готов — сколько бы ни твердил, чтобы его оставили в покое, сколько бы ни избегал Роллинса, сколько бы ни желал ему смерти, Каз не был готов, что Роллинс последует его указаниям. Он этого не хотел. Не хотел, чтобы Роллинс умирал… Зачем он сказал это? Каз столько врал себе… Он никогда на самом деле не желал, чтобы Пекка Роллинс исчез из жизни, потому что именно он — и есть жизнь. Он дал жизнь Казу Бреккеру, когда вытащил его из-под завалов, он дал смысл, дал цель, и всё, к чему когда-либо Каз стремился, так или иначе связано с ним. Каз просто не знает, как ему быть дальше… Теперь, когда Роллинс окончательно его вычеркнул… Жить больше незачем? Нет больше причин. Дыхание сбивается, слёзы застилают глаза, Каз закрывает лицо руками и плачет — прямо тут, на скамейке, средь бела дня и в окружении людей, потому что репутация уже не имеет значения. Уже ничего не важно. «Ты всё испортил», — подвывает проклятый Ритвельд. «Я и не сомневался, что этим закончится», — сплёвывает сквозь зубы внутренний инквизитор.

***

Остаток дня Каз на автопилоте выполняет свои задачи в редакции. Открыть файл, работать над текстом, отправить текст — понятные дела, не требующие сверхусилий. Непонятно только, ради чего ими заниматься. Нелепая игра, в которую Каз играл так долго, что уже забыл, зачем ввязался. К нему обращаются с какими-то вопросами, он что-то отвечает, за десять минут до окончания рабочего дня заглядывает к секретарю и оставляет на столе заявление об уходе. Никаких двух недель и никаких выплат. О нём здесь жалеть не будут, Каз — всего лишь винтик, да, он тщательно и добросовестно исполнял свои обязанности, но на его место легко найдётся другой. Заменить его проще простого. Каз знает своих коллег по именам, но это как знать названия бытовых приборов — он не станет вспоминать о них после. Он оставляет свой пропуск на посту охраны и ни с кем не прощается. Когда здание редакции исчезает за поворотом, Каз чувствует, что ещё одна из нитей, связывавших его с тем, что он привык считать своей жизнью, рвётся и рассеивается бесследно, как тонкая, призрачная паутина. Кеттердам с его серым асфальтом по-прежнему безразличен ко всему, он легко отпустит ещё одного человека, как отпускает в небо дым. Дома все в сборе. Каз возвращается в момент ожесточённого противостояния Джаспера и Нины насчёт того, кто первым придумал рыбное суфле: равкианцы или земенцы. Похоже, счёт не в пользу земенцев, и Матиас пытается подбодрить Джаспера: — Зато они придумали пирожки с инжиром. — Матиас, господи, это вообще сулийская кухня! — закатывает глаза Нина, и Инеж негромко смеётся. Матиас разводит ладони, пожимая плечами, мол, «я попытался», а Уайлен утешительно хлопает Джаспера по плечу. Когда Каз входит в комнату, его грешным делом пытаются втянуть в спор, но быстро становится ясно, что Каз не в том настроении. Сегодня день вопросов и ответов, он должен поговорить с этими людьми начистоту, откинув гордыню и подозрения, потому что больше ничего из этого не работает. Потому что последние, важные разговоры должны быть искренними, ведь так? Не за что держаться и нечего терять. Отбросы были добры к нему, а он… хотя бы пытался. После себя он не оставит им ничего ценного, но, как минимум, не должен бросать на них свои неоконченные дела. — Мне нужно знать ваше мнение, — говорит Каз, стоя посреди комнаты. — Вы долго мне помогали с этим. Не имели ничего взамен. Я хочу услышать, кто из вас считает, что нужно оставить дело «Эллинга» насовсем. Кто из вас думает, что мы сделали всё, что могли, кто уверен, что больше там ничего нет. Мне надо знать. Кто из вас считает, что всё это пора закончить, несмотря на вложенные усилия? Кажется, формулировка предельно понятна, и всё равно некоторое время все смотрят на Каза в тишине, словно пытаясь просчитать, что происходит. Затем Инеж уверенно поднимает руку. Её примеру следует и Джаспер, и Нина, и Матиас. Последним, будто сомневаясь в своём праве голоса, присоединяется Уайлен. Каз кивает. — Хорошо. Тогда дело закрыто. Всем спасибо за помощь, и можете удалить все связанные материалы. — Эй, — окликает Джаспер, когда Каз уже собирается выйти. — Не хочешь пояснить? Отпраздновать? Что там вообще происходит, может, расскажешь? Жаль, Джаспер не понимает, что сейчас уже бесполезно что-то пояснять. Они вели расследование, которое не дало желаемых результатов — так бывает, а всё остальное к делу не относится. Хочет ли Каз поговорить об этом? — Нет, — отзывается он, и Отбросы, привыкшие к такому поведению, молча провожают взглядами его спину. Каз знает: они озадачены, но уверен, что со временем разберутся.

***

У себя в комнате Каз чистит память ноутбука, одним махом удаляя все файлы в папке «Эллинг». Уничтожает информацию, хранившуюся под именем «Роллинс», закрывает ссылки и обнуляет историю поиска, опустошает корзину и рвёт на мелкие кусочки всё, что было распечатано. Затем приходит очередь телефона, и Каз проделывает всё то же самое с ним. Единственное, с чем он медлит, — это их с Роллинсом переписка. Каз перечитывает её с самого начала, проживая заново всё то, что накрыло его, когда Роллинс впервые ответил. Дыша злостью, и странной надеждой, и пониманием, что она, надежда, была напрасна. Каз смотрит расплывающимся взглядом на глупые жёлтые смайлы, на предложения встретиться, на многое другое, на все слова и порывы, которые Пекка так щедро ему дарил, и буквы сливаются в размытые строчки. Каз смаргивает слёзы, очищает историю переписки, после чего удаляет сам чат. Прощайте, господин Роллинс. Покончив с этим, он достаёт из комода рубашку. Он выбросит её завтра, может, сожжёт, может, просто оставит на заправленной постели, а сегодня в последний раз будет спать с ней. Каз ложится на кровать в одежде, комкает рубашку и прижимает к груди, сворачивается вокруг неё, словно она — ярко-голубая, живая сердцевина отмирающего снаружи существа. Искра, не затухающая до самого конца. То ли это хитроумная иллюзия, то ли ткань действительно настолько крепко впитывает запахи, но Каз чувствует, будто Роллинс здесь, и разрешает себе в последний раз погрузиться в этот сладкий обман. Он закрывает глаза.

***

Каз просыпается, когда за окном уже темно, потому что ему кажется, что в комнату кто-то проник. Он слышал стук ещё во сне, но не успел его осознать, потом дверь как будто приоткрылась, впуская узкую полоску света и чью-то фигуру, и вновь воцарился мрак. Приснилось? — Каз? — кто-то шёпотом зовёт его. — Можно войти? Не приснилось. Каз привстаёт на локте, тянется к табуретке, что служит прикроватной тумбой, включает лампу и на пару мгновений жмурится от света. А когда открывает глаза и поворачивает голову, застывает, пронзённый необыкновенным видением: Роллинс, сунув руки в карманы, стоит в его комнате и смотрит прямо на него. — Можно? — повторяет он свой вопрос уже громче, и Каз понимает: ему не чудится, это не галлюцинация, Пекка Роллинс здесь. Как? — Кто тебя впустил? — сиплым ото сна голосом спрашивает Каз первое, что приходит в голову. — Твои друзья. — Сомневаюсь. — Мы познакомились. Уже успели поругаться и выпить чаю, — улыбается Пекка. Каз не находится, что ответить, поражённый и обезоруженный. Коллапс в мыслях не даёт выдать ничего вразумительного. — Позволишь? — Роллинс вопросительно показывает на край кровати, и Каз, будто защищаясь, садится, прижавшись к спинке и подтянув к себе колени. Роллинс опускается на кровать в изножье, осматривает окружающую обстановку, как если бы искал в ней повод начать беседу. — Прости меня за всё, что я наговорил, — наконец нарушает тишину он. — Это было неправильно. Жестоко. Каз по-прежнему молчит. Не может быть, чтобы после всего случившегося, после того, как Каз в лицо пожелал ему смерти, Пекка Роллинс пришёл извиняться. Люди так не делают, это абсурд. — Я не хотел тебя выгонять, просто… — Роллинс вздыхает. — Навалилось, понимаешь? Роллинс снова вздыхает и смотрит в сторону. — Думал до завтра подождать, но ты не отвечаешь на звонки… — тихо произносит он. — Испугался, что опять наделаешь каких-нибудь глупостей. Навредишь себе. Каз не хочет слышать это — не хочет, чтобы Роллинс жалел его, чтобы находился здесь из опасений, что неадекватный пацан доставит ему головную боль, навредив себе. Он никогда не хотел, чтобы с ним обращались как с больным, как с ненормальным, как с тем, кто одним своим существованием создаёт проблемы, но, кажется, именно таким Каз и является? Больным, ненормальным, проблемой. — Мне не нужна твоя грёбанная жалость, — рычит он. — А что тебе нужно? — горько усмехается Роллинс, вперив в него пытливый взгляд. — Чего ты хочешь, Каз? Чтобы я сдался в полицию, признался в том, чего не совершал? Публичного покаяния? Чтобы на центральном телевидении я посыпал голову пеплом за то, что бросил сироту на произвол судьбы? Скажи мне. Ну что мне сделать? Выплатить компенсацию? Отдать тебе всё своё состояние? Усыновить тебя? Последними словами — этим диким, невозможным, самым интимным предложением из всех — Каза бьёт в солнечное сплетение так сильно, что перед глазами темнеет, он распадается на части от внезапной слабости, он вспыхивает, горит, тонет, захлёбывается, умирает. Он хочет плакать. После всего, что было, и всего, чего никогда уже не произойдёт, не имеет значения, что он ответит на это. Если завтра уже не наступит, можно на миг представить себе, что самое глубокое, самое потаённое, глупое, запретное и стыдное стало возможным — быть связанным с Роллинсом навсегда. — Да, — выдыхает он. Кошмар наяву. Каз надеется, что спит. Роллинс неотрывно смотрит ему в глаза, пытаясь осознать услышанное.