Ты в порядке, Каз?

Не важно, умерли они или нет — в фантазиях сирот родители всегда возвращались. Каждый, кого Каз знал в приюте, втайне ждал, что однажды в дверях появятся мама и папа со скромными улыбками на губах и раскаянием в глазах, с невыразимым сожалением о такой долгой разлуке — на лице. И все Отбросы в душе — Каз был уверен — тоже мечтали о семье, даже если не говорили этого вслух. Не о той семье, которую они однажды создадут сами, а о той, какой у них никогда не было и никогда уже не будет — о семье, где тебя берут на руки, укрывают одеялом и развеивают тёплым поцелуем в лоб все твои печали. Каз понимал это, потому что сам всегда хотел того же. Просто глупые мечты приходится закапывать очень глубоко. — Ты это серьёзно? — пауза, которую выдерживает Роллинс, достаточна, чтобы Каз успел осудить себя на смерть и внутренне исполнить приговор. Зачем кому-то знать, серьёзно ли он? На что влияет степень серьёзности желания, которое абсурдно по своей природе? Каз молчит, потому что ему нечего сказать, потому что, пока он ничего не сказал, он ещё может побыть в этом моменте безнаказанно — в моменте, где Пекка Роллинс предлагает ему нечто подобное. Каз Бреккер, бездыханный, болтается в петле, за него здесь — безмозглый Ритвельд, замерший в ужасе и благоговении оттого, что неповторимый кумир пришёл к нему в комнату, как много лет назад. Вот он сидит совсем рядом, освещённый жёлтым, уютным светом лампы, и его рыжие волосы не такие яркие, как на солнце, но по-прежнему красивые. Он в том же костюме, в каком был днём — тёмно-зелёном, который сейчас выглядит почти чёрным, и его руки кажутся такими близкими, такими живыми и тёплыми… Каз хотел бы лечь к нему на колени и прижаться лицом к его рукам, забыв всю боль. Нестерпимо. Он и не подозревал, что способен на такие желания. — Каз, — голос у Пекки настороженный, недоверчивый, — ты правда этого хочешь? Чего? Быть сыном Пекки Роллинса? Нет. Конечно, нет. Каз отрицательно мотает головой, но вместо этого почему-то выходит утвердительный кивок, и в лицо Роллинсу смотреть теперь совсем нельзя. Что он творит… Что он делает с остатками своей никчёмной жизни? Может, впервые бросает на стол всё, что есть, как есть, не пытаясь перехитрить судьбу, потому что знает — он обречён и он устал быть невидимым? Или потому что почти убеждён, что всё это — бредовый, лишённый всякого смысла сон. Приняв его ответ, Роллинс встаёт и проходится по комнате туда-сюда. Останавливается, зажимает переносицу, молча трёт уставшие глаза. Вздыхает, как перед прыжком, и Каз думает, что лучше бы он продолжал молчать, что слова теперь — опаснее пуль, и любое из них может ранить смертельно. Уже не Каза Бреккера, уже того мальчишку, который, вопреки всем законам вселенной, продолжает распахивать сердце навстречу беде. Роллинс остаётся стоять, смотрит на Каза так, словно впервые его увидел, а Каз на него — так, словно видит в последний раз. — Ты понимаешь, что это значит? — Роллинс, против ожиданий, не переводит всё в шутку. Он, чёрт возьми, серьёзен, как никогда. Нет ни игривого тона, ни его фирменной ухмылочки, ни подмигиваний, которые Каза так бесят, нет ничего из этого — Пекка сконцентрирован и вдумчив, почти озабочен, и он спрашивает Каза, понимает ли тот, что это значит. Если бы Каз понимал, он бы не был сейчас на грани того, чтобы задохнуться — то ли от пробивающегося истерического смеха, то ли от сдерживаемых рыданий. Он не понимает. Что значит что? Что вообще происходит? Каз опять качает головой, и на сей раз получается верно. Он слишком устал думать о последствиях. Если бы можно было всё отмотать назад — туда, где оба они на десять лет моложе, Каз признался бы — Гезену, психологам, всем святым, хоть кому-то — что да, он хочет только одного: быть с тем, кто спас его — любым способом. И если для этого нужно стать его сыном на бумаге, это тоже подойдёт, подойдёт что угодно. Но сегодня — не десять лет назад; Каз взрослый и больше не может надеяться ни на что подобное. Впрочем, главное даже не это — главное, сейчас он знает о себе правду: правду проросшую, укоренившуюся, проверенную, которую в детстве ещё не знал — больше отказа он не переживёт. Он просто не хочет его переживать. Он так решил. Пекка молчит, думает. Каз отводит взгляд, подтягивает колени плотнее к груди, укладывает на них голову и закрывает глаза. Мышцы хромой ноги сводит до резкой боли, но это — такое маленькое, глупое и незначительное наказание. Нога не может причинить ему страданий больших, чем он уже претерпел. — В другой ситуации я бы взял несколько дней всё обдумать, — раздаётся голос Роллинса. — И тебе рекомендовал бы осмыслить свои желания на холодную голову. Холодная голова? Каз уже забыл, что это такое, и вряд ли это состояние посетит его вновь. Весь он — воспалённый нерв, горящий, готовый испепелиться, и, по правде говоря, осмыслять свои желания он никогда не умел. — Но я вижу, что неопределённость плохо на тебя влияет, — мрачно продолжает Пекка. — И, к тому же, твой друг — Джаспер? — угрожал, что, если после моего визита тебе будет хуже, чем до него, он меня «найдёт и уроет». — Так и сказал? — почти неслышно усмехается Каз, не поднимая головы. — Так и сказал. Это мило со стороны Джаспера. Славная, бескорыстная забота. Каз был бы тронут, если бы в этот момент мог чувствовать столь тонкие нюансы. — Так что я думаю, — Роллинс с тяжёлым вздохом неизбежности присаживается обратно на кровать, — нам надо обсудить всё сейчас. Сердце у Каза колотится, измотанное, и руки совсем ослабли. Хорошо, что перед сном он не снимал перчатки — они ещё удерживают его на грани реальности. — Вопрос первый, — начинает Пекка. — Это шутка? Очередная проверка? Каз впервые задумывается, что, наверное, со стороны Роллинса это выглядит именно так: слетевший с катушек подросток пытается раскрутить его на безумные решения. Каз не хочет больше вранья, его уже воротит от манипуляций, тошнит от игр, он старается быть честным, но всё ещё не в силах смотреть Пекке в глаза. — Нет, — произносит он себе в коленки. — Ладно, — не слишком уверенно отзывается Роллинс. — Вопрос второй: ты понимаешь, что… — он подыскивает слова. — Что это серьёзный шаг? Что я возьму ответственность и буду влиять на твою жизнь, нравится тебе это или нет. Что придётся установить какие-то правила. Это уже не откатишь назад. Звучит так фантастически неправдоподобно, что Казу делается странно, непривычно весело, будто он надышался чем-то запрещённым. Понимает ли он, что усыновление — серьёзный шаг? Нет, он не понимает ни одного пункта из сказанного, и да, он согласен на каждый из них. — Да, — отвечает Каз вслух, поднимая голову и глядя Пекке в лицо почти зачарованно. Пусть он дальше говорит об этом, как о чём-то настоящем, Каз будет просто следить за движением его губ. Роллинс трёт лоб, кивает самому себе, подтверждая услышанное. Бросает быстрый взгляд на Каза. — Есть ещё вопрос… У Роллинса будто перехватывает дыхание, он прочищает горло, немного молчит, как если бы не был уверен, что надо продолжать. Может, ему давно уже хочется закончить этот спектакль и пойти домой. Смыть с себя сегодняшний день, как больную галлюцинацию. Может, Роллинсу всё это попросту неинтересно — Каз не знает и не находит в себе смелости выяснить. — Твоя клептомания, — наконец произносит Пекка, показывая глазами на свою рубашку, скомканную у Каза под боком, — распространяется только на меня? И Каз не знает, что ему сказать. Маски сорваны, Роллинс припёр его к стенке и спрашивает как есть, и Каз не подготовил ответ заранее. Нет, он ворует и у других, если ему надо. Он много крал, в основном, для дела, не для себя. Но никогда прежде он не дышал украденными вещами, никогда не прижимал их к груди, как что-то сокровенное, никогда не трогал их с щемящим сердцем и не позволял им коснуться открытой кожи. Наверное, рассказывать Роллинсу о том, что он делал с его рубашкой, было бы неправильно, поэтому Каз молчит. Роллинс смотрит на него, пытаясь в этом молчании распознать правильный ответ. — Что ж, — он невесело усмехается. — Если да, то я польщён. Если нет… Роллинс замолкает. — То что? — тихо спрашивает Каз. — То я ревную! — смеётся Пекка, взмахнув руками. — В конце концов, это приятно, когда тебя ненавидят настолько, что тащат твои вещи и спят с ними в обнимку. Каз не верит своим ушам: как может он шутить над этим? Как может так беззаботно ко всему относиться? У Каза горят щёки и пылает внутри, но вместе с тем он чувствует необъяснимое облегчение — Роллинс не считает его грязным, конченным извращенцем, Роллинс не в ужасе от того, что Каз из себя представляет. Роллинса не напугать даже этим, он всё ещё сидит у Каза в комнате и способен с ним говорить. Он может смеяться, и значит, Казу нечего бояться тоже. Мир вдруг перестаёт быть таким ненастоящим, в голове шумит не так громко. Роллинс снова серьёзнеет. Опять думает о чём-то в тишине, и Каз ему не мешает. — Каз, ты должен понимать… Я не смогу быть твоим отцом по-настоящему, — вдруг произносит он и затем продолжает поспешно, чтобы Каз не успел нагородить выводов. — Я готов это сделать для тебя, правда. Если завтра, всё хорошенько обдумав, ты подтвердишь, что это действительно то, что тебе нужно… Но это не то, чего хочу я. — А чего хочешь ты? — Каз едва шевелит онемевшими, непослушными губами, не в состоянии осмыслить то, что слышит. Роллинс внимательно, бесконечно долго смотрит на него, и Каз считывает по его глазам, насколько тот устал. — Я не знаю, как это назвать, — наконец отвечает Роллинс и встаёт. — Я, наверное, поеду. День был длинный, сложный. Разблокируй мой номер, пожалуйста. Сердце Каза привычно обдаёт чем-то холодным, как случается всякий раз, когда Роллинс собирается уйти. Казу хочется — нет, нет же — вцепиться в него и не отпускать. Это дикость, он знает, ни один здоровый человек в мире не должен вести себя подобным образом. Никто не должен быть таким больным, настолько — до оцепенения, до ужаса, но безмолвного крика — бояться, что тот, кто выйдет за дверь, никогда уже не вернётся. Но этот кошмар случался с ним, Каз знает, каково это, он помнит дверь своей палаты, и помнит, как Пекка выходил в неё в последний раз. «Но вот он снова здесь», — возражает внутри какой-то новый, незнакомый голос, и Каз с удивлением к нему прислушивается. Это правда. Роллинс вернулся. Каз разжимает хватку вокруг колен, берёт свой телефон и разблокирует номер Пекки. — Спасибо, — кивает тот. — Встретимся завтра, хорошо? Каз всем собой жаждет, чтобы Роллинс дождался «завтра» здесь, с ним, сидя на кровати и охраняя его, Каза, сон. Но Пекка — всего лишь живой мужчина, который тоже хочет спать. У Каза внезапно начинает щипать в глазах и в носу, потому что он в одночасье осознаёт то, о чём не думал всерьёз никогда — у Роллинса тоже есть потребности, ему тоже бывает тяжело, и никто не интересуется, как он. Есть ли в этой жизни хоть кто-то, кто может позаботиться о Пекке Роллинсе? Каз никогда не интересовался, как он… До чего же он жалкий эгоист. Из глаз бесцеремонно катятся слёзы, и Каз быстро смахивает их запястьем. Как же стыдно. Роллинс, однако, понимает это по-своему. — Эй, — он возвращается и садится на кровать гораздо ближе к Казу, чем до этого. — Ну что такое? Ты мне сердце разбиваешь. По крайней мере, это взаимно? С той разницей, что разбитому сердцу Каза было всего семь лет. Да, это не более чем фигура речи, но в груди становится тепло при мысли, что у Роллинса тоже есть сердце и что Каз способен его коснуться. — Напоминаю про угрозы Джаспера, — понизив голос, говорит Роллинс. — Если он увидит тебя в слезах, мне конец. Каз усмехается, шмыгнув носом. Кивает. Роллинс пытается улыбнуться (выходит не очень убедительно) и вдруг предлагает странное, необъяснимое, и по его лицу ясно, что он сам не уверен в правильности того, что пришло ему на ум: — Оставить тебе новую рубашку? Каз смотрит на него почти испуганно и убеждается: Роллинс понимает, о чём говорит. Он в курсе, какой в этом смысл для Каза, какой подтекст для них обоих, он помнит, что произошло в кабинете сегодня днём, и это имеет значение. Он знает. Всё знает. — Да, — шепчет Каз, и Роллинс, согласно кивнув, начинает расстёгивать пуговицы.