Марионетки

Миша услышал возглас: — Поберегись, товарищ! — и тут же кто-то бросился к нему и толкнул. Рука действовала быстрее мысли, дернулась к нагану, выхватила из кармана, и только потом включилась голова. Миша профессионально быстро осмотрел того, кому он упер под ребра дуло. Широко открытыми голубыми глазами на него глядел парень чуть ниже него, примерно одного с ним возраста, с волосами, выгоревшими на концах до соломенной желтизны, с оттопыренными ушами, в одном из которых красовалась серьга. Одет парень был в штопаные-перештопаные темные брюки, левый ботинок у него был еще ничего, а правый навязчиво просил каши. Рукава рубашки были закатаны, на правом предплечье красовался длинный недавно заживший шрам. Сама рубашка была по большей части посеревшая от многочисленных стирок, кроме правого плеча — по нему растекалось красное, собиралось в складках ткани у локтя и стремилось дальше, к кисти, прямо как тогда по Шуре, а потом он зашатался и упал… — Товарищ, ты как? — спросил парень, и Мишин мозг быстро отметил приятный голос. Каким-то образом это вернуло Мишу в настоящее: нет, это не Шура, Шурка с Сашкой навсегда остались на Перекопе, нет, это не кровь, это всего лишь опрокинутое откуда-то сверху ведро краски. Он быстро осмотрел свои вещи: все было в порядке, только его левый рукав и брючина были замараны несколькими алыми каплями. — Это ничего, что запачкалось, это быстро отойдет, если замыть сейчас, — принялся объяснять парень, заметив, куда он смотрит. Миша нахмурился: этот тип будто бы вовсе не боялся дула под ребрами. Он перевел взгляд на свой наган, парень повторил за ним, и улыбка на секунду пропала с его лица, чтобы в следующий момент вернуться, став еще шире: — Прости, товарищ, не знал, что тебе рубашка так дорога, что ты за нее убить готов. Миша отметил, что у парня недостает четвертого левого верхнего зуба, и на этом его мозг почти перестал составлять ориентировку на этого человека. Недоставало только имени. — Имя? — спросил он казенным допросным тоном. — Андрей Князев, — легко представился тот, протянул было правую — красную — руку для рукопожатия, тут же убрал, подал левую, но и она тоже была измазана, правда уже в побелке. Он развел грязными руками, дескать, не взыщи, товарищ. Миша убрал наган и перестал хмуриться — отчего-то эта простая и слегка дурашливая манера себя вести подкупала, издевки за ней он не чувствовал. — Что ж вы тут это, ну, понимаешь… — он хотел пошутить про обливание честных советских граждан алой, как революционное знамя, краской, но язык, как всегда отказывался слушаться. Раньше, в Красной Армии, предатель работал без заминок, когда нужно было выкрикивать лающие команды своему отряду красноармейцев, а сейчас, в мирное время, при требованиях к контрреволюционным элементам сдаваться. — Мы тут испытываем новейший метод борьбы с противниками большевизма! Берем белого, черного, зеленого или серенького какого-нибудь, легкое движение руки, и вот он красный с головы до ног! Товарищ Ришко, правда, опыт наш сорвал, в подопытные ты не годен, и так краснее некуда! Миша не удержался, заржал, и товарищ Князев присоединился к нему. — А что вы тут? — спросил он и задрал голову, разглядывая леса. Наверху он заметил высунувшуюся за их край голову мужичка с короткой темной бородкой и отросшими ниже плеч кудрями, подозрительно похожего на молодого дьячка, а большего не успел — товарищ Ришко торопливо спрятался. — Мы тут преобразуем буржуазное капище разврата и безвкусицы в храм пролетарского искусства, вместо вот этого всего, — Князев обвел рукой фойе театра, указывая на кое-как замазанную белой штукатуркой роспись, — изображаем советский народ от крестьянина до товарища Ленина. Были богомазами, рисовали небылицы, теперь настоящее рисуем. Миша на секунду улыбнулся во весь рот, так ему понравилось, что этот Князев поставил крестьянина в начало, а товарища Ульянова в конец — именно так советская страна и должна быть устроена. Правда, сам он не мог похвастаться презрением к небылицам — ему всегда нравились сказки, да и жития тех святых, которые что-то делали, а не просто смирялись с любой напастью во славу Божью, были не так уж и плохи. Может, надо сказать Князеву, что выдумка порой учит не хуже были? Потом он, спохватившись, снова сдвинул брови, стыдясь порыва. Да и все равно бы не удалось, слова бы не выстроились в правильную шеренгу, не агитатор Миша был по природе. — А вы, товарищ, тут явно не по художественной линии? — предположил тем временем Князев. Мише вдруг очень захотелось поболтать с Князевым именно по художественной линии — он на гармони умел, и на гитаре обучился, и пел раньше так, что боевые товарищи хвалили. Но долг был важнее — ему нужно было найти товарища из смежного отдела Наркомата, которому почему-то выделили временный кабинет в служебных помещениях этого театра. — Я к товарищу Леонтьеву, — сказал он вместо этого. — Так давайте провожу! — торопливо вызвался Князев. Миша окинул его взглядом: забоялся? Леонтьев был неприятным человеком на высокой должности, и страхом окружающих зачастую наслаждался. — Князев! — крикнули сверху. — Опять отлынивать будешь? — В тряпочку молчи, глас с небес! Ты мне, сукин сын, рубашку должен, если эта не отойдет! — Товарищу Нигровской расскажу! — пригрозил Князевский напарник. — Расскажи заодно, куда ведро побелки да вот это ведро краски делись, и какую роль товарищ Ришко сыграл в этом разбазаривании изобразительных средств советского искусства! Товарищем Ришко, видимо, звали этого дьячка, потому что он тут же умолк. Князев дернулся было к Мише с намерением ухватить его за локоть и потянуть за собой, но опомнился, вспомнив о краске, и просто зашагал в нужную сторону. — Вот так, товарищ, малевал я раньше всяких пресвятых Скипидариев с постными козлиными рожами, — Миша не удержался и негромко рассмеялся, — а теперь крестьян и рабочих рисую. Князев остановился, чтобы с пытливым прищуром заглянуть Мише в глаза. Непонятно что разглядев, он кивнул сам себе и вернулся к ходьбе и болтовне: — Я, знаешь, и их-то не особенно люблю рисовать. Например, иконы мы писали, или храмы расписывали, так мне все чертей да Страшный Суд отдавали. А я сам, не в церкви, а так просто… — Почему? — перебил Миша. — Почему нечисть писал? — с легкостью понял Князев. — Да рыла их у меня выходили одно другого гаже, попы крестятся и плюются, а мне только в потеху! Миша снова вполголоса засмеялся, отчего-то живо представив полчища уродливых и вместе с тем комичных бесов. — Сейчас покажу! — заулыбался Князев. Он подскочил к свежепобеленной стене, пальцами измазанной в краске руки в несколько штрихов изобразил отвратительную глумливо лыбящуюся рожу, заставив Мишу смеяться уже в голос. — Нравится? — гордо спросил Князев. Миша торопливо закивал сквозь хохот. — Вот и мне нравится, — сказал Князев и вдруг погрустнел. — У меня кроме чертей еще знаешь сколько всего! И из сказок, и так просто, из головы, только это никому не нужно. — Мне нужно! — вдруг выпалил Миша. — Ты ж НКВДшник, — недоверчиво вскинул бровь Князев, — зачем тебе? — Ну и что, что из Наркомата! — Миша вдруг почувствовал обиду, как в детстве, когда батя не пускал пустой телегой править, пока на сенокос ехали. — Что ж я теперь, не понимаю ничего? Да я сам, ты понимаешь, и не это вовсе, а как сказать-то… — Понимаю, — мягко сказал Князев, и Миша ему как-то сразу поверил: да, понимает, не врет, видит, что Миша слаб до таких выдуманных историй, одновременно и смешных, и чуточку жутковатых. Он с облегчением кивнул и улыбнулся. — А зубы ты где потерял? — спросил Князев. Миша с подозрением посмотрел на него, но лицо того выражало неподдельное любопытство. — Да как все, — пожал плечами Миша. — В драке? — предположил Князев. — Прикладом, — туманно сказал Миша. Своей биографии он не стыдился, но вдруг ему захотелось, чтобы этот Князев думал, что ему их выбили нарочно, а не он неправильно винтовку держал, когда стрелял впервые в жизни. Между тем тот вдруг поскучнел и даже, кажется, смутился. — Слушай, а можно… — нерешительно начал он и остановился. — Валяй, — легко разрешил Миша, недоумевая, что могло смутить балагура, не забоявшегося нагана. — Я, в общем, — Князев неловко потер подбородок левой рукой, пачкая его в побелке, — не только рисую, еще истории всякие сочиняю. Басни. И вот глядя на тебя, придумал историю про упыря, у которого зубов не было, чтобы жертву растерзать… — А дальше? — загорелся Миша. — Разбойничать стал! — охотно объяснил Князев, враз перестав смущаться. — Отберет все пожитки, угрожая ножом, а потом этим ножом чик! — и кровь хлебает. И выбирает какого-нибудь буржуя побогаче, жирного, как добрый поросенок, и про лечение кровопусканием шутит! — Ну ты! — восхищенно сказал Миша и хлопнул Князева по чистому плечу. Князев засиял, как начищенный пятак: — У меня такие картинки есть по басням моим, если тебе интересно… Миша закивал — конечно, ему было интересно. Но Князев вдруг скуксился, будто тот ему гадость какую сделал. Причина, впрочем, нашлась довольно быстро: за спиной Миши кто-то деликатно кашлянул. Он обернулся — перед ним стоял товарищ Леонтьев собственной персоной. В его обществе, как и всегда, Миша почувствовал себя неудобно — Леонтьевские отглаженный френч и начищенные сапоги прямо-таки кричали, что оборванцу вроде Миши не место рядом с такими, как их хозяин. — Товарищу Леонтьеву наш пролетарский привет! — раздалось вдруг за Мишиной спиной. Тот посмотрел туда поверх пенсне — обычно это означало либо злость, либо презрение, но на сей раз Миша оказался свидетелем того, как оба этих чувства, и еще что-то, причудливо перемешались. Должно быть, у Князева с Леонтьевым уже была какая-то своя история, которую первый находил прекрасным поводом для легкой насмешки. — Разве вам не нужно работать, товарищ Князев? — холодно спросил Леонтьев. — Не следует ли дать сигнал о неудовлетворительном ходе работ на участке, вверенном товарищу Нигровской? В этот момент Миша понял, почему Князев поначалу общался с ним, вворачивая в речь фразы, будто сошедшие с агиток — сразу сообразил, что перед ним человек из органов, и решил, что Миша точно такой же. Немедленно захотелось доказать, что он-то не такой, а заодно и защитить Князева. — Товарищ проводил меня, — сказал Миша твердо. — В таком случае, товарищ может быть свободен. Идемте, товарищ Горшенев. Миша отвернулся от него, угукнул — слышал, мол, погоди, — сказал: — Рад был знакомству, товарищ Князев, — и протянул руку для пожатия. Князев вскинул бровь, и Миша с надеждой уставился в его глаза: ну пойми же! Пауза заняла секунду, а потом Князев с чувством потряс ему руку и заторопился в фойе. — Идемте, товарищ, — сказал Миша и отвернулся. — Нам туда, — сказал Леонтьев, указывая направление. Миша прислушался: шаги за его спиной замерли. — Ну так пошли! — громко и радостно сказал Миша в один шаг оказался рядом с боевым товарищем, с которым он считает за честь служить Советам, и хлопнул его по спине ладонью, измазанной в алой краске.