Дети Солнца открывают глаза

В СССР не было секса. Точнее был, конечно, был, только это постыдно — думать о сексе. И говорить тоже. В дореволюционных книжках, которые хранились у старушки в квартире, я читала многое. В начале двадцатого века контроль ослаб, и литература публиковалась самая разная. Наверное, тогда я и поняла, что девушки меня тоже привлекают. Возможно, даже сильнее. Но только понимание не дало ничего действительно приятного, скорее стало больно, потому что в СССР не было секса, а уж разных ориентаций — тем более. Об этом даже не задумывались. Нин Ичжуо меня раздражает. Меня раздражает её комсомольский значок, сверкающий, бордовый, раздражает красный платок на шее. Но неизменным остаётся тот факт, что в первую очередь она меня привлекает. И это тоже раздражает. Я сижу на подоконнике в туалете и читаю, прогуливая физкультуру. Не хотелось снова бегать и сдавать нормативы, потому что «в здоровом теле здоровый дух» — не про меня. Сжала руки под темной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» — Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу, продрогшему и февральскому, и прикрываю глаза, сжимая в руках старый потрепанный сборник стихов. У него нет нескольких страниц, а обложка совсем отваливается, но он все равно остаётся моим самым любимым и верным. Поджимаю ноги к себе, стараясь удобно расположить платье, и повторяю строчку за строчкой наизусть. Как забуду? Он вышел, шатаясь, Искривился мучительно рот… Вздыхаю. Думается все ещё о серых, бесцветных днях, таких же, атмосфера которых передаётся в лирике. Мне дурно, становится отчего-то невыносимо жарко. Опираюсь лбом о стекло, ощущая ледяное покалывание. Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот. Дверь в туалет со скрипом распахивается, и я отрываю голову от окна, открывая глаза. Нин стоит и глядит на меня, волосы её снова заплетены в колоски, а на платье вновь красуется комсомольский значок. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Я спускаю ноги с подоконника резким движением, но всё равно продолжаю сидеть, гляжу на неё. Нин Ичжуо тоже смотрит на меня, но как-то зло, тяжело. Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру». Она подходит ближе и складывает руки на груди. — Что делаешь здесь? Ты должна быть на уроке. Я пожимаю плечами и откладываю книгу на другой край подоконника. — Ты тоже должна быть на уроке. Почему ты здесь? Нин Ичжуо почти передергивает, когда я отвечаю вопросом на вопрос. Она сводит свои большие карие глаза с меня и глядит на мою книгу. А потом, словно её кто-то больно ударил в грудь, вздыхает сильно-сильно, вспыхивает и схватывает мой томик. — Ахматова?! — вскрикивает она, будто перед ней оказывается дьявол во плоти. — Разве ты не знаешь, что она пишет чушь? Безыдейная, чуждая, пустая поэзия! Мои уши режет заученная, клишированная фраза. Суфлер диктует — Нин Ичжуо повторяет. Нин кидает книгу на пол, словно обжигается, и та разлетается. Страницы выпадают, обложка разрывается уже навсегда. Я смотрю на неё. Смотрю и не понимаю, действительно ли нужно было портить то единственное, что мне правда важно? Неужто политика Партии стоит этих несчастных разорванных страниц? Встаю с подоконника, почти шатаюсь. Нин Ичжуо глядит на меня гневно, задыхается от бешенства, ждёт, когда я буду оправдываться. Но я лишь толкаю её плечом и произношу: — Свали с дороги, коммунистка! И стараюсь сказать это слово «коммунистка» как можно оскорбительнее, чтобы она поежилась, замолкла, отрезвела. Сажусь на колени, холодная плитка вызывает мурашки. Собираю разлетевшийся по кускам сборник стихов, а Нин продолжает глядеть на меня, на мои тщетные попытки сделать так, чтобы тонкие листы не рвались ещё сильнее. Тишина туалета становится невыносимой, и я собираюсь уходить. — Ты тоже коммунистка, — шепчет она, когда я оказываюсь в дверном проёме. Останавливаюсь. — Одна страна и один лидер не делают нас одинаковыми, — отвечаю ей и хлопаю дверью.

***

Урок истории. В классе гробовая тишина, пока учительница в возрасте, явно заставшая и войну, и репрессии, рассказывает нам о Первой мировой. Я считаю её, Первую мировую, несправедливо забытой, забытой только потому, что она была неудачной. В истории так всегда: если где-то была победа, этому посвятят тысячу занятий; если проигрыш, то скажут вскользь. — Владимир Ильич Ленин издал Декрет о мире в 1917 году, где предлагал всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о «справедливом демократическом мире» — а именно, о «немедленном мире без аннексий и контрибуций», — учительница поправляет свои очки с большими толстыми стёклами. — Кто может мне ответить, какая цель была у Владимира Ильича? Нин Ичжуо поднимает руку. — Первая мировая война была развязана капиталистами, и Владимир Ильич пытался защитить простой трудящийся народ. Я хмыкаю, когда Нин садится на место. Она смотрит на меня, поднимая брови, а я молчу. Мне нечего ей сказать. Просто в мире все построено эгоистично. Если твои интересы как-то защищаются, то люди поступают правильно. Только вот призывы к превращению «империалистической войны в гражданскую» делали их похожими на тех, против кого они боролись. Наставят автоматы не на таких же бедных, наставят на богатых, ну и что с того? Кровь у людей одна и та же, красная, солёная. Убивать просто так — плохо, убивать на войне — хорошо, убивать на Гражданской войне — почётно. Можно ли не быть лицемером? Эпоха Сталина ушла. И критика культа личности уже тоже прошла, пронеслась, растворилась. Только люди остались такими же забитыми, привыкшими делать то, что нужно, и говорить о том, о чем не думают. Однако я ребёнок «Оттепели», я ребёнок, которому расширили клетку, теперь её невозможно вернуть в прежнее положение. А ключ вот, совсем рядом, стоит только руку протянуть. — Эри, почему Вы улыбаетесь? Я говорю что-то смешное? И Нин Ичжуо толкает меня в руку, чтобы я ответила учительнице. Встаю, ощущая себя не в своей тарелке, сжимаю рукава платья пальцами. — Вы не говорите ничего смешного, это произошло случайно. Учительница кивает, и её гулька кивает вслед за ней. Она поправляет большой бордово-коричневый платок на плечах. — Садитесь. На следующем уроке Вы получите индивидуальное задание… Я теряю нить повествования, стараюсь понять, о чем мне рассказывают, но теперь слова летят однообразным потоком.

***

Кутаюсь в свою полузимнюю куртку, скользя в поношенных ботинках по гололёду, и грею руки в карманах, выходя за ворота школы. По математике вновь задали десять упражнений, я приду, лягу спать, а потом стану снова делать домашнее задание до полуночи. Москва так прелестна, когда ночь её обволакивает, словно в ней действительно никогда не бывает грустно. Если все спят, а в моей комнате горят восковые свечи, знайте, что я мечтаю о большем и пишу стихи. Это скрашивает мои дни. Они все ещё серые, ничего не меняется. Всё закостенело. — Эри! — меня кто-то окликает, Нин Ичжуо бежит ко мне раскрытая. Её красный галстук смялся, идеальные косички растрепались. Я ловлю себя на мысли, что она легко может простудиться. Останавливаюсь и жду. — Эри… — выдавливает она, пытаясь отдышаться, — ты прости. С детства меня учили к книгам бережно относиться, я… Киваю ей, собираясь уходить. — Но ты Ахматову больше не читай, иначе мне придётся об этом доложить. Я кривлю губы. Нин Ичжуо тоже не меняется, она из камня. Захочешь сдвинуть — рассыплется, не смирившись. Выхожу за калитку, ничего не отвечая. Нин, наверное, идёт за мной, но сворачивает в другую сторону. Сегодня я не оборачиваюсь. Возможно, зря.