Дети Солнца открывают глаза

Если говорить об «Оттепели» Эренбурга, то она плохая. Но я говорю о ней, потому что хочу показать, с чем мы все столкнулись. Иногда мне кажется, что русский народ может существовать только в ежовых рукавицах. Если руководит диктатор или консерватор, все молчат и работают; как только у руля становится какая-то личность менее сильная, государство гниёт и разрушается. Интересно, правда? Возможно, наши граждане не умеют контролировать себя самостоятельно, потому что помнят, как их контролировали другие? Вот так и Оттепель. Она пришла, но люди привыкли мёрзнуть, они смирились и свыклись. Не изменить тех, кто уже пожил в других условиях. Люди лицемерят, потому что хотят, у всех всегда есть выбор. Я не хочу быть лицемеркой, поэтому целую Нин Ичжуо в кабинете английского языка неожиданно даже для самой себя. Эмоции мои зашкаливают, когда смотрю на неё, даже не знаю, от раздражения это или от симпатии. Наверное, все вместе. Возможно, даже хочу ей отомстить. Возможно, даже хочу доказать, что она совершенно не чистая и не правильная. На стенах висят иностранные буквы, доска сияет чистотой, парты пахнут раствором для обработки, но никого нет, все на обеде. А мы сидим вместе, и мои губы касаются губ Нин, словно это не странно. You killed it. Она не отталкивает. Она не знает, что ей делать, потому что в груди сердце скачет от новых ощущений, а голова продолжает осознавать: она — Нин Ичжуо, я — Эри. Понятия не имею, нравлюсь я ей или нет. Она никогда не признается, потому что это дико для нас, для нашего государства, для мира. Губы Нин мягкие, слегка шершавые и на вкус, как дорогая заграничная помада, а духами от неё пахнет точно французскими. И она странная: вся такая коммунистка, но пользуется импортными товарами. Такая лицемерка. Так раздражает. Я отрываюсь, но не отстраняюсь. Она переводит дыхание. — Что мы делали? Её губы розовые, а на моих остаётся помада. В коридоре раздаётся шум: идут наши одноклассники. — Целовались, — говорю полушёпотом. Она протирает губы тыльной стороной ладони и быстро отсаживается от меня за другую парту. — Забудь. Я киваю. Подруг из нас никогда не получалось, потому что взгляды на жизни слишком разные и потому что напряжение слишком велико. Нин Ичжуо — душа компании, она переживёт, а мне придётся постараться отпустить её, пока всё не зашло слишком далеко. Меня проклянут, если я испорчу идеальную красавицу, спортсменку и комсомолку.

***

Я не выполнила обещание. Не отстранилась и не сдержала себя. Нин Ичжуо тоже не сдержала обещание, хоть и не давала его. Она тоже ничего не забыла. Второй раз мы поцеловались в раздевалке после физкультуры. Это произошло так внезапно, что я не успела ничего понять. Просто Нин Ичжуо и её красный платок на шее прижали меня к стене на секунду и поцеловали быстро, рвано, требовательно. Мы играем в кошки-мышки, играем в прятки, но всё равно проигрываем. И я понимаю, Нин Ичжуо хочет проиграть, просто не признается. Это так странно для нее: чувствовать, что сердце правда бьется, а живот сводит. И она хочет попробовать ещё, ещё и ещё. А я чувствую себя использованной, хотя вроде бы пользовалась сама. Ловлю её руку, когда она хочет уйти. В раздевалке пахнет потом. Тихо, словно уши заложило. Она останавливается, глаза у неё горят, а руки вспотели. Кажется, даже щеки покраснели. Удивительная. — Что ты делаешь? Она молчит, только улыбается. Я стараюсь даже не дышать. — Что между нами? — спрашиваю, слова стынут в воздухе, замирают, умирают. Нин пожимает плечами. Я думаю о том, что хочу вновь поцеловать её. Звенит первый звонок на урок, она вырывает руку и хочет уже уйти, а я пытаюсь собраться с мыслями. — Может, пойдём ко мне после уроков? — говорю ей в догонку и прикусываю язык. Нин Ичжуо размышляет совсем недолго, всего секунду и кивает, а затем захлопывает дверь в раздевалку, оставляя меня совершенно одну.

***

Моя мама находится на работе, когда я привожу Нин Ичжуо в нашу обыкновенную квартиру в новой хрущевке. Я завариваю гостье чай, а Нин пытается делать вид, что ей все нравится и она не чувствует себя неловко. Её тёплая куртка висит рядом с моей. У меня почему-то не находится слов на этой маленькой квадратной кухне, хотя я столько планировала сказать, поэтому мы сидим, молчим и пьём чёрный чай. Нин Ичжуо первой прерывает тишину: — Прочти мне что-нибудь из Ахматовой, пожалуйста. — Поджимает губы и пытается скрыть свое стеснение новым глотком. — Мой брат тоже такое, оказывается, любит. Смотрю на её две косички, коричневую форму, такую привычную, советскую, и поражаюсь. Сердце к сердцу не приковано, Если хочешь — уходи. Много счастья уготовано Тем, кто волен на пути. Вижу, как расширяются её зрачки, слышу, что она почти не дышит, и крепко сцепляю пальцы. Мой голос дрожит. Я не плачу, я не жалуюсь, Мне счастливой не бывать. Не целуй меня, усталую, — Смерть придёт поцеловать… Мои слова замирают: я забываю продолжение. Она легонько улыбается, грея руки об чашку. — Очень красивые стихи. — Тебе нравится? — Я накручиваю на палец свои чёрные волосы, собранные в хвост. — Нравится, — кивает. — Почему? Она прячет глаза. — Ты мне их читаешь. Я набираюсь смелости, голос вновь дрожит. — Почему ты поцеловала меня снова? Нин Ичжуо тушуется. Для неё так непривычно, неправильно говорить об этом. Разве девочки в семнадцать признаются друг другу в любви? — Я не знаю, как сказать. Мне просто… Просто захотелось? — шепчет и совсем теряется. — Никогда такого не чувствовала. Я киваю, и мы идём смотреть телевизор. Молчание кажется невыносимым, а Нин такой верной, близкой и грустной. Я смотрю на неё, когда по телевизору крутят новости и говорят о пшенице и Хрущёве, а затем чуть приближаюсь и целую, но не так, как целовала раньше. Теперь я делаю это мягко, плавно, зная: она никуда от меня не денется. Кладу ладони ей на шею, запускаю язык в рот, а Ниннин жмётся ко мне ближе и ближе. Она отрывается, не может дышать и шепчет: — Я… нравлюсь тебе? — Больше, чем лицемерить, — говорю я, и это гораздо значимее, чем признание в любви. Вновь тяну её к себе, целую мягкие губы и отцепляю комсомольский значок, бросая его на пол. Не могу целовать Нин Ичжуо, когда на меня с небес смотрит дядюшка Ленин. Дни томлений острых прожиты Вместе с белою зимой. Отчего же, отчего же ты Лучше, чем избранник мой?