На краю воды

Когда Вика обняла Феликса, мужчина был несколько в шоке. Это был для него такой же первый секс, как и для его внучки, так что он опустился на колени и даже заплакал. Он не понимал, что на него сейчас нашло, и рыдал долго. Девушка удивилась, ведь она думала, что у него хотя бы раз в жизни была женщина, однако старший Миязов был совершенно неопытным. Девушки его избегали, женщины смеялись над его нелепым видом, а женились на нём только из жалости. Вика была в шоке и поняла, что его надо утешить: — Ты не готов, дядя Феликс? — спросила она. — Вик, знаешь, — он рыдал, — я… я никогда не спал с кем-то вообще. — Даже с бабой Фросей? — Ей я вообще был неинтересен. Девушка остолбенела, но вспомнила, как когда-то Феликс сам рассказал (хоть и по книжке о том, откуда берутся дети), что перед полноценным сексом у влюблённых обычно проходит прелюдия. — А помнишь, как ты мне рассказывал… о прелюдии? — Вроде да, милая, я подзабыл уже. — И помнишь, как она проходит? — Да. Я должен тебя ласкать и ты меня в ответ, — он выдохнул и, немного приподнявшись, высунул язык в промежность девушки, сильно робея, — нравится, милая? — М-мх, т… ты чего? Вика не ожидала, что первым делом Феликс будет ласкать её промежность языком, так что её тело несколько вздрогнуло от новых ощущений. — У тебя милая кисочка, любимая, — шептал он, облизывая и начиная посасывать клитор, — такая влажная и ещё не тронутая… м-м… вся для меня, да… — В-вся… т-твоя… милый, — всхлипнула девушка, — ещё, ещё… дядя Феликс… прошу… — Такая сладкая, — он продолжал лизать промежность возлюбленной чаще и чаще, — я так рад, что ты моя первая женщина… — Первая и последняя, — Вика улыбнулась, чувствуя дрожь по всему телу, пока мужчина ласкал её, — как ты — первый и последний в моей жизни… не останавливайся, прошу тебя… — Да, моя Викулечка, да, — он продолжал ласки, — самая лучшая девочка на свете… Такая мокренькая уже, истекаешь… Прекратив ласки уже сильно намокшей промежности, Феликс осмелел. В нём наконец-то проснулось сильное желание отыметь любимую девочку так, чтобы она запомнила его страсть и переполняющие его сердце чувства. Всё-таки ему было не много, не мало, но целых шестьдесят два года, а любил он как самый прекрасный юноша из сказок, с нотами чувственности и здоровой одержимости. Вике такое было очень даже по нраву: она была готова променять любовь с людьми из внешнего мира на него одного, в их же доме, где прошло детство и продолжалась юность Вики. Миязов-старший наконец-то, преодолев свой страх, поцеловал девушку и очень пылко (хоть и продолжал краснеть), даже навалился, чтобы войти в любимую девочку. Вика улыбнулась и обняла его: — Ты точно готов разорвать мою кисочку, дядя Феликс? — шептала она, пока пыталась его успокоить, — нам уже ничего не грозит, милый… — Вик, я, — он пытался вставить свой орган в промежность девушки, который слегка не вставлялся, — я готов… подожди, сейчас… Может быть… б-больно, милая, но не волнуйся… Тебе будет… приятно… фух… — М-мх, ми-илый, — Вика захныкала, когда почувствовала внутри своей промежности орган любимого мужчины, и обняла его, — х-хорошо, продолжай, любимый… любимый… не останавливайся… — Викулечка, ты… ты такая прекрасная… чудесная… и… твоя кисочка… такая узенькая, милая, — шептал он, пока входил в девушку, — красавица… солнышко… и только моя девочка, слышишь?.. В этот момент они казались единым целым. Вике было приятно чувствовать, как в её маленькую и нежную дырочку вдалбливается самый любимый мужчина на свете, в то время как Миязов-старший был в восторге, что овладел по-настоящему любимой женщиной. Ему было плевать на то, что его возлюбленная выросла под его крылом и была практически родной, она его любила и ради него же отказалась от большого мира, мальчиков извне и шумных мегаполисов. Вике было нужно разве что много взаимной любви и восстановление после страшных горестей в жизни, так что она принимала в себе Феликса, который становился всё напористее и страстнее, хоть и стеснялся называть свой орган «пенисом» или хотя бы «членом»: — Боже мой… Твоя кисочка так сжимает мой… к-краник, моя маленькая, — шептал мужчина, — я… я не могу… мне так хорошо, Викусечка… Моя маленькая девочка… сжимает мой… старый сморщенный краник… Милая, милая… Я так люблю тебя… Сам Феликс, к слову, был в восторге, вбиваясь в любимую девочку с всё нараставшей страстью, ведь его тело никогда не ощущало столько любви к женщине. Он желал Вику, мечтал сделать её не только своей женой, но и матерью их общих детей, так что любил Миязов Вику страстно, хоть местами его орган и выпадал из промежности и мужчина входил вновь, чтобы продолжать их первую ночь. Девушка осыпала любимого поцелуями, даже трепала его растрепавшиеся и электризовавшиеся окончательно седые волосы, пока прижимала его к себе: — Моя самый лучший мальчик на свете… Фелечка… Ты такой горячий, такой страстный… Даже не представляешь, как я всё это время желала ощутить только твой краник в себе… Как я… нюхала твои трусы, смотрела, как ты одеваешься бабой Фросей, — отвечала Вика, ощущая приближающийся оргазм, — кончай в меня, сделай мамой, мне уже ничего не жаль… ни класс, ни будущее, ни учёбу… я хочу только тебя и одного тебя… — И мне ради тебя ничего не жаль, милая, буду откладывать денежки на наших малышей, чтоб мы им всё дали… Я тебя тоже всегда любил, маленькая моя… А сейчас ты… с-сжимаешь меня своей узенькой кисочкой и я… т-так рад этому… Моя маленькая Викулечка сжимает мой краник… и он становится больше, — он ускорился, — моя милая, любимая-я!.. Я… больше… не могу, Викусечка!.. Ах-х!.. Они лежали на кровати и прижавшись друг к другу. Феликс слегка дрожал, ведь его «краник» только впервые по-настоящему кончил в любимую девочку и продолжал истекать непривычной «жижицей», а Вика обнимала несколько хныкавшего мужчину и успокаивала: — Ты так рад, мой мальчик? Любимый, на твоей улице теперь тоже праздник и ты теперь тоже самый счастливый на свете мужчина… — В-внученька, — тот с трудом выговорил слово, которое ему казалось непривычным, пока гладил по щеке девушку, — я и правда… счастлив… Викусечка… Хочешь, потом поедем и поженимся?.. — А куда? — В С. Там есть один-единственный дворец бракосочетания на весь район. И о-очень красивый, — подмигнул мужчина. — А… а нас не осудят за это?.. Мы же… дедушка и внучка, — удивлённо спросила Вика, — и… нас возненавидят ещё больше… — Не осудят, да и опеки у меня над тобой нет, милая, — он снова улыбнулся, прижимая девушку к своей груди, пока та начала её посасывать, — всё хорошо, моя маленькая… Такая милая, нравится, да? — Да, любимый, — отвечала Вика, пока посасывала его грудь, — очень нравится… Такая нежная она у тебя… А… а у тебя может… п-появиться молоко?.. — Сам не знаю, моя девочка, — он робко посмотрел на девушку и начал её гладить, пока та засыпала, — кушай, если тебе вкусно. Баю-баю, баю-бай… Так Вика и уснула, посасывая грудь своего первого и единственного мужчины на свете, пока тот её убаюкивал. Девушку отрубало, но она знала: наконец-то закончились её несчастья и теперь она была в безопасности. Девушка спала очень крепко, всё-таки ей было тепло в объятиях её теперь уже возлюбленного. Феликс укрыл Вику одеялом и обнял покрепче, когда она уже отлипла от его груди: — Сладких снов тебе, моя рыбка, — и он поцеловал её, а сам уснул вместе с ней.