Before the New Year comes

— Чан, ты иди, я скоро приду. Чан кивает и уходит переодеваться в спортивную форму. В коридоре спортивного крыла университета крайне мало людей, потому что добрая половина одногруппников решила свалить с пары, потому что, ну кому нужна физкультура, и к тому же последней парой. Минхо пару раз стучится в дверь кабинета физрука, и после басовитого «входите» делает как раз это. — Учитель Пак, здравствуйте, — приветствует преподавателя он, останавливаясь перед его столом. — А, Ли Минхо, снова ты. Опять заниматься не будешь? — он мельком поднимает на него глаза поверх очков, а в его лысой голове Минхо может увидеть свое отражение. — Как видите. Он пожимает плечами и кладет на стол справку от врача о том, что Минхо и в этом месяце не сможет со всей группой (почти всей, но по крайней мере с теми, кто не сбежал) носится по спортзалу и выполнять нужные для зачёта нормативы. Физрук быстро пробегает глазами по справке и раскрывает свой журнал, где записывает присутствующих студентов и их результаты в нормативах, и напротив строки «Ли Минхо» во всех кнеточках ставит синей ручкой кривую букву «н». — В принципе ты можешь идти домой, раз у тебя эта пара последняя. — Да не, я Чана ждать всё равно буду, — отмахивается Минхо и уже шагает к выходу, но останавливается. — Вы может мне какие-никакие рефераты дадите сделать? Физрук смотрит теперь прямо на него. И в его добрых, несмотря на грозный и внушительный внешний вид, глазах плещется что такое тяжёлое и страшное. — Никаких подвижек в болезни нет? Минхо машет головой и отводит взгляд на стену, где в исцарапанных мультифорах, прибитых к стене на железную канцелярскую кнопку со ржавчиной, висит график работы спортивного зала, мотивационная листовка о пользе зарядки, а так же и расписание январских соревнований по волейболу среди университетов близлежащих городов. Январь. Минхо мысленно усмехается. Потому что для него января уже не будет. — Тогда я думаю тебе уже оценки и не нужны будут. — Я тоже так думаю. И уходит, чтобы найти уже вовсю играющего в мяч Чана и сказать ему, что он пойдет пересдавать зачет по математическому анализу.

***

— Ты чего тут спишь? Эхо отражается от стен пустой аудитории, заполненной тусклым светом вечернего солнца. Его холодные лучи совсем не греют и почти уже растворились в тёмном небе со сгущающимися над полосой многоэтажек тучами. Зимой темнеет рано. Где-то недалеко трещит старая пыльная лампа на потолке коридора, слышны гулкие шаги грузной уборщицы в синей униформе, таскающей за собой швабру и железное ведро, которое в контрасте с тишиной слишком громко стучит о бетонный пол. — Тебя жду. Его лицо сохраняет на себе отпечатки теплого шерстяного свитера крупной вязки, Минхо еле разлепляет уставшие глаза всё с теми же привычными синяками под ними. — Пошли тогда. Снег скрипит под ботинками. На пути загораются бледные уличные фонари, один из них мигает так, словно вот-вот сломается, тёмные ветви деревьев бросают тень на сугробы, ползут мрачными тонкими змеями по нему и сплетаются с железными бордюрами. Нос щипит от колющего мороза, замок молнии и мех на пуховике почти сразу покрывается слоем инея, а щёки краснеют и неприятно покалывают. — Шарф носить не учили? — ворчит Минхо, глядя на весело шагающего рядом Чана. — Еще и шея голая. — Я не замерз. — Ага, конечно. Минхо цыкает и недовольно смотрит на него: расстёгнутая куртка, под которой кроме взмокшей футболки и мастерки с логотипом любимого «адидаса» нет ничего, шапка набок и торчащие из-под неё черные кудряшки. У Чана — розовые от мороза щеки и безудержная улыбка, он смотрит в мрачное сумеречное небо и думает о чем-то своем, о чем только, Минхо не поймет никогда. Как и не поймет того, почему он так сильно заботится о нём, но почти полностью забивает на себя. Почему заставляет его тепло одеваться, а сам строит из себя горячего солнечного парня. — Заболеешь. — После физ-ры во мне много сил, — он слегка подпрыгивает со смешком и оказывается лицом к Минхо, продолжая идти теперь спиной вперед. — А теперь упадёшь. — Так ты меня поймаешь. — И не подумаю. Впереди деревья в парке пропадают, на из место приходят старые пошарпанные здания прямиком из совка. Низкие, с обвалившейся отделкой, и с этими маленькими балконами, расписанные нецензурными словами краской из баллонов гаражи и старая детская площадка, на которой целым осталась лишь одни ржавые и скрипящие качели да такая же старая карусель, но и это точно скоро доломают и сдадут на металлолом. Ничто не вечно. У Чана, кажется, улыбка вообще не сползает с лица, а его тепло, словно от горячей печки у бабушки в деревне, не может побороть даже лютый декабрьский мороз. Идущий в двух метрах от него Чан вдруг пропадает из поля зрения куда-то вниз, он настолько увлекается хождением спиной назад, что поскальзывается на снегу и падает в сугроб. И так плохо сидящая шапка падает в другую сторону, а черные пряди волос теперь покрываются белой холодной россыпью снежинок. — А я говорил. Чан так же лежит на снегу и смеется, протягивает замерзшие руки к Минхо. — Помоги, Минхо! — Сказал же, что и не подумаю. Минхо показательно разворачивается и идет дальше, собираясь точно бросить Чана лежащим на том же месте, но останавливается. — Ты написал? Чан смеется ещё громче и поднимается, отряхивая с мокрых спортивных штанов и с шапки комья снега. — Ну я. Нравится? — и снова он улыбается, глядя на исписанную стену чьего-то гаража с кусками не отклеившихся чёрно-белых объявлений. Надписей там правда много, самых разных содержаний, цветом и мастей, но одна из них выделяется больше всего. Минхо смотрит на него, как на самого большого идиота. Но не может спорить с тем, как тает его сердце, глядя на этого всегда счастливого дурака. — Не нравится. — Просто ты ничего не понимаешь в искусстве. — Надпись «Минхо — моя любимая ленивая жопка» это, по-твоему, искусство? Чан заливисто смеется в вечерней морозной тишине. Его щеки становятся еще розовее, как и нос и встретившиеся с холодным снегом уши. Минхо снова цокает, снимает свой вязанный шарф и надевает на шею Чану. — Замёрзнешь же. Чан вздрагивает от действий Минхо и смотрит на него ошарашенно и слишком серьезно для этой нелепой ситуации, что сердце Минхо сжимается. Он не хочет видеть его таким. Замерзшие и обветренные губы, которые давно уже не ощущали на себе даже легкого присутствия гигиенического блеска, прожигает теплом что-то внезапно мягкое и родное. — Меня твоя любовь греет, — он снимает шарф и обратно повязывает его на шею Минхо, обязательно после этого поддергивает вверх воротник его пуховика и застегивает до упора молнию. Как мама в детстве, и Минхо жмурится, уже чувствуя, будто сейчас собачка молнии больно укусит за подбородок, но этого не происходит. А происходит еще один нежный поцелуй. Быстрый и такой даже наивный. — Береги себя, твоё здоровье важнее моего. Минхо рвано вздыхает, снова ощущая уже ставшую привычной резь в лёгких, но поджимает губы и никак не реагирует. Лишь внешне.