Before the New Year comes

— Вообще, если так подумать, то смысла в жизни нет. Тихий голос Минхо раздаётся в темной комнате. На белом натяжном потолке мутными всполохами отражаются сцены из уже надоевшего всему человечеству Гарри Поттера, включённого на экране телевизора в гостиной. Разложенный диван поскрипывает пружинами при каждом движении, при попытке занять более удобное положение, а на стене напротив расползается тень от стоящего за окном корявого тополя с тонкими ветвями, колышевшимися от холодного ветра. А в квартире тепло, и несмотря на выключенный свет даже уютно. Особенно с Чаном под боком, который уже почти храпеть начинает, а хотя на часах всего восемь вечера. Темнеет зимой рано. — Такие твои внезапные изречения меня пиздец как пугают, — усмехается Чан, немного двигая затёкшими от неудобного дивана плечами. — Но ты прав. Внезапно в гостиной становится темно, потому что уже четвёртая часть фильма закончилась и начались бесконечные титры, написанные белыми буквами на чёрном фоне, и теперь единственным яркой частью пространства является полоска света жёлтой лапочки в коридоре, она тянется по полу и замирает на стене. — Мы рождаемся по воле родителей, которые поддались базовому инстинкту размножения, живём по их указаниям и наставлениям лет до пятнадцати. А там переходный возраст со всеми его прелестями, и бац! — Чан щелкает пальцами, и этот звук в контрасте с его мягким голосом получается слишком громким. — И тебе уже за двадцать. Ты учишься на нелюбимую профессию чтобы работать на нелюбимой работе. Так что да, жизнь в какой-то мере бессмысленна. Минхо смотрит в потолок, положив сцепленные в замок руки себе на живот. В голове крутятся как всегда миллионы мыслей за раз, а фоном к ним служит уже заезженная музыкальная тема титров. Его дыхание всё труднее, лёжа он особенно чувствует, что при каждом вздохе приходится применять усилия, чтобы его хоть немного выровнять. Будто всё хорошо, будто бы и нет никаких проблем, и все как раньше. Уютная темнота комнаты, уже наверное тысячный просмотр фильма про мальчика, который выжил, и теплый Чан рядом. — Но раз мы появились здесь, в этом мире, значит мы для чего-то нужны, — он ещё раз пробудет сделать глубокий вдох, но лишь подгоняет к горлу тяжесть, и сглатывает её, все еще борясь с желанием встать и хорошенько прокашляться. — Пока нас не заберут. Понять бы только, для чего мы здесь. — Знаешь, я думаю, что мы рождены чтобы просто жить. Строить свою жизнь так, как нам угодно и делать то, чего мы хотим. Может, смысл в этом? — Тогда почему не отчислишься? Теперь очередь Чана обреченно вздыхать. — Тогда я точно не жилец. Батя голову открутит и к своим трофеям на стену повесит. Минхо посмеивается и поворачивает голову к Чану, чтобы ещё хоть раз взглянуть на его красивый профиль, тёмные глаза, которые сейчас ещё темнее из-за почти полного отсутствия освещения, на его кудряшки, смешно падающие ему на нос и от чего он порой забавно фыркает, пытаясь их сдуть. Эти кудряшки такие очаровательные, и пусть сам Чан их не любит и часто напряжённо стоит по полчаса перед зеркалом в ванной, стараясь выпрямить их плойкой, оставшейся еще с последнего визита матери, но они снова закручиваются от влажности. Особенно очаровательные они с ажурными снежинками на их кончиках, такие воздушные и самые любимые на свете. Минхо любит в периоды упадка сил и желания жить эти самые кудряшки крутить на палец, осторожно так, чтобы не дернуть слишком сильно, а то Чан шипеть от боли будет, но никогда и слова против не скажет, а лишь будет продолжать с улыбкой смотреть на полюбившиеся заинтересованные, в точности как кошачьи, глазки его Минхо. — Мне бы не хотелось увидеть это зрелище, — усмехается Минхо. — Мне бы тоже. Прикрыв глаза, Чан задумывается о чем-то приятном, потому что на его лице всё еще играет легкая улыбка, теплая и всегда помогающая даже в самые темные и трудные времена. Она всегда, словно маяк в бушующий шторм, указывает светлый путь, ведет за собой без ненужных сомнений и спасает от смерти. Хотя бы душевной. — Даже если в жизни смысла нет, я вижу его в том, чтобы быть с тобой. Всегда. Он встречается взглядом с ним и улыбается так нежно и ярко, так обнадеживающе, но Минхо хочется натурально разреветься. Навсегда не получится. В образовавшейся тишине титры заканчиваются, и экран телевизора полностью гаснет в ожидании того, пока кто-нибудь включит другой фильм. И эту задачу на себя берет Чан. Преодолевая тяжесть во всем теле и лень, он встает взять пульт с тумбочки рядом, и чуть не смахивает с неё фикус, потому что двигаться нормально сил нет, но всё же благополучно падает обратно на диван и ищет новый фильм. — Так, дальше «Орден Феникса», — говорит он и включает уже пятую часть, продолжая их марафон фильмов. — Скажи, Чан. А почему мы смотрим именно Гарри Поттера? — А то есть четыре части назад ты это спросить не мог? — посмеивается он, снова повернувшись лицом к Минхо. Минхо не знает, что на это ответить, поэтому только пожимает плечами, всё ещё лёжа на диване и глядя на Чана. — Просто понимаешь, в этом есть что-то… Я вообще считаю, что сага о Гарри Поттере — это лучшее, что придумало человечество. И никаких больше слов, все внимание снова сосредоточено на экране. Все эти фильмы уже просмотрены много раз, да и книги тоже прочитаны, но в них и правда что-то родное и такое дорогое для них обоих, не только для Чана, который поттероман еще с детства, но и для Минхо. Потому что всё, что любит Чан — по умолчанию любимо и для Минхо. Как и сам Чан.