Before the New Year comes

Минхо Пойдем погуляем. Уже зажжены уличные фонари, бледновато-жёлтым светом покрывающие дороги и здания, вывески магазинов горят яркими цветами, мигают гирлянды на проводах и окнах жителей города. Город не спит, город еще живой в восемь вчера. От декабря осталось чуть меньше половины, а еще в ноябре все начали готовиться к наступлению нового года: уже тогда на полках магазинов стали появляться блестящие ёлочные шары и разная мишура, гирлянды и обычные, и фигурками, Минхо даже как-то видел гирлянду с лампочками в маленьких деревянных домиков, а в отделах со сладостями уже стоят пакеты и коробки с наборами конфет, которые заботливые родители положат под ёлку для своих детей, якобы от Деда Мороза. В которого Минхо перестал верить еще в начальной школе. Потому что единственное желание, которое он загадал, единственное, чего так сильно хотел, не сбылось, и уже никогда не сбудется. А ведь раньше это было что-то вроде обряда. Ждать наступления 31 декабря, таскать у мамы нарезки, когда та всего лишь на секунду отвернулась от приготовления салатов на новогодний стол, ближе к вечеру переодеться в костюм какого-нибудь самурая или гонщика и вместе с родителями встречать новый год, с бокалом в руках, в котором налито детское шампанское. И представлять себя, будто ты уже взрослый. И еще по-детски наивно верить в то, что все подарки под украшенной накануне ёлкой в самом деле принесены добрым волшебником с белой бородой и длинном синем тулупе. А не успеешь моргнуть — и тебе уже двадцать один, в университете завал, в сердце дыра от безысходности и собственных пожирающих чувств, а в лёгкие все сильнее с каждым днем вонзается сотни игл и сильнее ощущение, что вот-вот через секунду ты их выплюнешь на белый снег. — Вообще, я удивлен, что ты так резко решил меня пригласить погулять, — говорит Чан. Он снова без шапки. Точнее она есть, но бесцельно лежит где-то в капюшоне пуховика. И снова снежинки падают на эти несправедливо очаровательные кудряшки, которые оторванный от ленивого разложения на диване Чан не успел уложить, да и в прочем, не стал бы, зная, как нравятся они Минхо. — Тебе вообще как, нормально? Точно ничего не случилось? Его голос звучит слегка обеспокоенным, потому что обычно Минхо не то, что не выходит из своей квартиры без острой необходимости, так он еще и первый никогда не напишет. А зимой, после семи вечера, он вообще даже думать о движении не хочет, придавленный темнотой рано наступающего вечера. Но в этот раз он предложил погулять. Сам. В восемь вечера. Зимой. Нонсенс, не иначе, по мыслям Чана. — Мне нормально, — парирует Минхо и засовывает замерзшие руки в карманы. — Просто настроение такое. Новый год и все дела. — Понятно. Чан с расспросами лезть не будет, потому что не за чем. Минхо все равно не скажет ничего, и даже если и скажет, но это будет такая туманная и размытая фраза, из которой не поймешь: или ему реально хорошо, или завтра он с окна выпрыгнет. Так что Чан даже и не спрашивает, а только кивает и идёт рядом. Он без любых возражений и толики сомнений собрался меньше чем за десять минут, а через пятнадцать уже стоял на договоренном месте, топча в нетерпении снег под ногами в какой-то символ в виде цветка. И Минхо своим не стопроцентным зрением сразу же, ещё издалека, понял, что паренёк в распахнутом пуховике Адидас, который топчется на одном месте по кругу, точно является Чаном, взрослым ребенком с шилом в заднице и тараканами, танцующими ламбаду в голове. — Красивая сегодня ночь, — говорит со вздохом Чан, на ходу наблюдая за снежинками, переливающимися под светом фонаря. Попадая в его лучи, они показываются на какое-то время, прежде чем опять раствориться во тьме. — Еще вечер. — Без разницы. Все равно красиво. Снежинки под светом фонаря завораживающе красивые, но больше внимание Минхо привлекают снежинки в волосах Чана, вроде бы такие же белые и маленькие, но таки удивительные. Всё, даже самые простые и ничем не выделяющиеся вещи становятся самыми прекрасными в этом глупом мире, еси эти самые вещи касаются одного удивительного человека — Чана. — Была бы луна видна, я бы ещё и про нее что-нибудь ляпнул. — А я бы ответил, что умереть можно. Чан поворачивает голову на Минхо, хмуря слегка брови в недоумении, и уже собирается что-то сказать нравоучительное, но тут до него доходит, и он смеётся. Его смех разрезает морозную тишину полупустого парка, и кажется, словно прямо сейчас в декабре наступит звенящая радостью и новой жизнью весна. Весна, которую Минхо хотел бы увидеть. — Не ожидал от тебя такого, Минхоша. Чан останавливается под фонарем, слабо подмигивающим догорающей старой лампой, которую давно поменять не мешало бы, но на него как весь мир забил. Он столько раз разбиваем мальчишками из рогаток, столько раз перегорал и столько раз в нем замыкали контакты, что скоро его и вовсе снесут. Где-то в стороне доносится тихая музыка из находящейся недалеко центральной площади с большой наряженной ёлкой. Чан улыбается не так ярко, как обычно, но так нежно и с любовью в глазах, уши улавливают отголоски музыки, и появляется идея. Он протягивает руку Минхо. — Потанцуем? Минхо смеется, прикрыв глаза и глубоко вздохнув. Воздух, температурой ниже тридцати градусов Цельсия обжигает лёгкие, но Минхо всё равно улыбается и протягивает руку в ответ, нежно касаясь ею ладони Чана. — А почему бы и нет? Как в том тренде из тик-тока? — Именно. Чан притягивает Минхо ближе к себе, кладя свою руку на его талию, рука почти сразу замерзает и краснеет от прикосновения к холодной ткани болоневого пуховика, но сердце греет всё тело, с макушки до пяток, от одного лишь только взгляда в эти глаза напротив. Он начинает делать шаги. Вперед, влево, назад, вправо. И снова по кругу, одной рукой держит Минхо за талию, другой греет его ладонь в своей. Под стопами ботинок скрипит снег, болонь пуховиков свистит от движений, ноздри забиваются холодом от учащенного дыхания, а уголки глаз неприятно пощипывают от проступивших слёз. Но губы все равно растянуты в улыбке, глаза смотрят в глаза, находя блистание целой вселенной в их темных омутах, а ноги не запутываются от незамысловатых движений, словно так и должно быть, что все правильно. — Хочу с тобой встретить Новый год. И быть навсегда вместе, — тихие слова, сказанные Чаном, западают глубоко в душу Минхо, но легче от этого не становится. Если в глазах у него взрывались звёзды, то сердце крошилось ледяными осколками. И собрать их уже невозможно. Чан останавливает движения и держит холодные руки Минхо в своих, пока смотрит на него до боли нежно, Минхо сглатывает в попытке не заплакать и не закашляться, а Чан, видимо найдя ситуацию слишком романтично затянутой, нервно посмеивается и отпускает его руки. — Есть перчатки? Минхо растерянно моргает, потому что ситуация до этого вопроса всеми силами цепляется за него и не хочет выпускать в реальный мир с этого дна, но он встряхивает головой и кивает, доставая из карманов пару варежек. У Чана пальцы длиннее, чем у Минхо, так что варежки сидят не очень хорошо, но он это благополучно игнорирует, когда садится коленями в сугроб и начинает катать небольшой шар из снега. И Минхо по-настоящему засматривается на его увлечённый вид и высунутый кончик языка, пока Чан пытается слепить из снега что-то хотя бы отдаленно похожее на ровный шар ака тело будущего снеговика. — Чего стоишь? Ищи веточки, или он у нас Венерой Милосской будет? И через несколько минут смеха, пары сломанных снежных шаров, посреди парка появляется забавный маленький снеговичок. С веточками вместо конечностей и колпаком из снега, который так старательно вылеплен голыми руками матерящегося на холод Минхо. — Красавчик, да? — Даже спорить не буду. Ты же его делал. — Это наше общее детище, — смеется Чан и берет Минхо под локоть, кладя свою голову ему на плечо. — Думаю, пора по домам? — Думаю да, — кивает он. — Но я тебя до подъезда провожу. А то мало ли маньяки какие нападут, что же я без тебя делать буду? Чан снова смеется так заразительно, и Минхо бы раз посмеяться за компанию, да только легкие снова прорезает такая адская боль, что даже вздох сделать невозможно, в в голове крутится лишь одна мысль: Он не должен видеть. Мозг не кричит, он орёт благим матом «не давай ему и себе надежд, уходи!» а чёртово сердце выносит его хэдшотом и ноет с такими страданиями. Минхо кивает. Дорога домой занимает минут двадцать, большую часть этого времени они стояли около подъезда, не в силах отпустить руки друг друга и перестать смотреть друг другу в глаза. Но кто-то же должен прекратить это первым. — Ладно, давай до завтра, — говорит Минхо, взмахнув рукой, и разворачивается к подъезду. Только Чан, после пары секунд промедления разворачивает его к себе и целует, наплевав на всё в этом мире. Просто прижимает к себе за холодные щеки и сжигает своим теплом потрескавшиеся губы. — До завтра. Я зайду утром за тобой. Минхо летит вверх по лестнице, лишь бы успеть добежать до квартиры, потому что пачкать пуховик совсем не хочется. Он скидывает его прямо на пол в коридоре, даже не закрывает дверь и почти падает на скользком линолеуме, пока бежит в ванную и наклоняется над раковиной, выплевывая страшные красные сгустки на её белую керамику. Из груди вырываются рваные вздохи, а болью разрывает все изнутри так, что терпеть нет сил, и из глаз текут слёзы. И так слабые и замерзшие после прогулки ноги немеют. А дальше лишь тьма.