Before the New Year comes

Больничная палата ослепляет своим белым цветом стен и простыней, а звук приборов и лампы на потолке надоедает в первые же секунды пробуждения. В воздухе витает тот самый запах корвалола и стерильности. Руки прикованы прозрачными трубочками капельницы, по которой медленно в вены течёт жидкость. Минхо не сразу понимает, что вообще происходит и где он сейчас, но спустя пару минут втыкания в пустую стену в голове всплывают отдельные картинки. Красная кровь, стекающая по белой керамике в водосток, ослабшие ноги и сдавленный вздох со вкусом соленых слёз и горечи. Потом отчаянный крик: «Минхо!» и сильные руки, тут же хватающие за плечи. Но откуда в этом уравнении появляется еще один человек, Минхо понимает лишь когда замечает его. Чан собственной персоной сидит на стуле, наклонившись к больничной койке Минхо и положив голову в изгиб локтя, и тихо сопит. Он не спал почти всю ночь и смог заснуть лишь под утро, а так всё время преданно сидел рядом и ждал, когда Минхо очнётся. На его голове беспорядок, а на красном лице заметны засохшие дорожки слёз, и Минхо прошибает новой волной боли. Чан плакал. Он просто смотрит на него раскрытыми глазами и не может даже пошевелиться от резкого ступора. Рука трясется, когда он пытается поднести ее к голове Чана и погладить, но тут он сам просыпается и трёт красные глаза, щиплющие от яркости палаты и недавней почти истерики. — Минхо… Ты очнулся. — его голос хриплый от бессонной ночи, плача и неудобного положения полусидя, но он выдавливает улыбку, когда видит его. — Доброе утро. Взгляд его оборачивается на капельницу и на часы, он громко зевает и потягивается, щелкая костяшками пальцев. — Пойду врача приведу, ты только не уходи никуда, — пытается шутить он, хотя знает, что в такой ситуации он точно уйти никуда не сможет. Минхо тупо смотрит перед собой, пока его голова взрывается изнутри, как сосиски в микроволновке, и ловит соединение с миром только когда Чан приходит обратно и садится на стул рядом. — Ты как вообще? — спрашивает он, но в ответ получает вопрос от Минхо. — Ты почему пришел? Чан моргает пару раз, не понимая сразу, что от него хотят, но потом нервно усмехается. — Варежки отдать забыл. Прихожу, а там ты почти в отключке. Знал бы, как я испугался, думал ты прям там коньки отбросишь. Внутри изувеченных и потрепанных легких Минхо снова и снова всё сжимается от осознания того, что его желание того, чтобы Чан ничего не увидел, не исполнилось, и другое желание возникает в ту же секунду: пусть он хотя бы дальше ничего не увидит. — Не, коньки я отбросил ещё в прошлом году, — говорит Минхо. — Ну, когда мы с тобой на каток ходили и я себе копчик об лёд отшиб. Слабый смех Чана проносится по тихой больничной палате, когда он вспоминает этот момент их жизни. Минхо подхватывает смех, а сам думает, что уже в тот период он точно знал, что шутка про отброшенные коньки скоро станет самой настоящей явью. В палату заходит врач и заставляет Чана уйти. — Держись там, Минхо, я мысленно с тобой! Вернусь после пар и принесу тебе мандаринок! — восторженно говорит Чан, задом идя к двери. — Десять килограмм! Минхо натянуто улыбается и кивает. А потом даже такая улыбка исчезает с лица, когда врач подходит ближе с его медицинской картой в руках и стетоскопом на шее поверх белого халата. — Ли Минхо, — он вздрагивает слегка, слыша своё полное имя, но внешне остается спокойным, потому что знает о неизбежном. — Прогнозы неутешительные. — Не надо, — Минхо отворачивается и смотрит в окно, туда, где сейчас Чан идёт по снегу, поскальзывается и чуть не падает в сугроб, и слабо посмеивается. — И без вас знаю. Врач лишь вздыхает. — Просто позвольте мне не думать об этом. Делайте, что делали всегда. И оставьте меня в покое. Врач отключает капельницу, кладет на стол пару таблеток и выполняет просьбу. *** — Именно в такие моменты начинаешь ценить жизнь. Минхо смотрит в криво выбеленный потолок своей больничной палаты, пока рядом шумит кислородный аппарат, а слова глушатся под его маской. Но даже через неё ярко ощущается сладковато-кислый запах мандаринов, которые сейчас увлечённо чистит Чан. Пару раз ему в глаз попадает соком, он жмурится и трёт глаз пальцами, испачканными в тот же сок и делает ещё хуже, но при этом так же смеётся заразительно, продолжая и дальше чистить эти несчастные мандарины. И если бы Минхо не было сейчас плохо, он бы тоже рассмеялся от души, глядя на такого придурошного Чана. — Ты чего, помирать собрался вдруг? — говорит Чан, когда все же промаргивается и не так сильно чувствует жжение в глазу. — Не не, Минхоша, тебе еще диплом в июле получать. А Минхо на это только улыбается. И в улыбке этой так пронизана тонкими линиями обречённость, что если бы Чан её видел, то расплакался. Минхо снимает маску и привстает со скрипящей железом больничной койки. — Ты сам их съесть планируешь? — он кивает на мандаринки, к которой уже приклеился Чан и сидит её жует. — От одной не убудет. Я же для тебя старался. Чан подаёт ему очищенную от кожуры мандаринку и всеми силами старается не смотреть на подрагивающую и слабую руку Минхо. Старается, но не получается, а когда он случайно касается её, то стискивает зубы, чтобы сдержаться и ничего не сказать, потому что ладонь холодная.