Before the New Year comes

— Ну я в общем такой раз в сторону, потом раз к сетке, прям как молния! — Чан как обычно активно жестикулирует руками, пока пытается рассказать о сегодняшней тренировке, но Минхо мало что понимает, потому что Чан ну очень эмоционален, и уставший от монотонности долгих дней отказывается принимать столько эмоций за раз. — А тут эта шпала двухметровая блокирует удар и мне мячом прям по башке! Он как всегда ярко улыбается и гордо демонстрирует шишку на кудрявом затылке. — Так тебе же в лоб мячом, почему шишка на затылке вдруг оказалась? — спрашивает Минхо. — Сбежала в ужасе? — Да не, я же на ногах не удержался и об пол ударился. Минхо слабо посмеивается, прикрывая рот ладонью. Голова тяжело лежит на подушке, а голос тихий и почти хриплый из-за непрерывно саднящего горла, но он это игнорирует. По крайней мере пытается делать вид, что у него просто рядовая ангина. — Осторожней надо быть, Чан. Так остатки мозгов по полу раскидаешь, чем думать будешь? — А мне и не нужно думать. Когда я рядом с тобой, мой мозг сам выключается, — он тоже улыбается и нежно сжимает ладонь Минхо, осторожно пальцем гладит по тонкой коже, боится надавить сильнее, словно Минхо рассыпется как песок в ту же секунду. Он так этого боится. В палату заходит врач. — Прошу прощения, но часы приёма на сегодня окончены. Чан вздыхает от разочарования и на секунду прикрывает глаза, чтобы собраться с мыслями, рьяно убегающими от него в разные стороны, и потом снова начинает говорить, почти отчаянно, будто пытаясь убедить в своих словах не столько Минхо, сколько себя: — Минхо, ты вылечишься, мы вместе отметим Новый год, как и хотели, нарядим елку, ты приготовишь ужин… — Нет. К горлу Минхо снова подступает тяжелый и болючий такой ком, он смотрит на потолок и пытается его не замечать. Сглатывает тяжело, держится из последних сил. — Что «нет»? Минхо хочет сказать другое, он должен это сказать, но это точно разобьет и так пострадавшее сердце Чана, так что Минхо сглатывает эти больные слова вместе с вязким комом, и произносит: — Готовить будешь ты, — говорит он это, а в носу неприятно покалывает, а легкие словно раскалённым ножом режут. Лишь бы Чан не заметил. — А то я думаю, что в этой больнице все навыки готовки растерял. Чан нежно улыбается, ярко так, с ямочками на чуть розоватых щеках. Минхо пытается обнадёживающе улыбнуться, выходит слишком устало и натянуто, но он хотя бы старается. — Хорошо. Тогда я приготовлю вкуснейший ужин, чтобы ты перебил вкус больничной еды! Минхо устало кивает. — Всё будет хорошо, котёнок, — говорит Чан, осторожно, словно Минхо сделан из тончайшего хрусталя, гладит его голову, целует осторожно в лоб. И уходит из палаты. Минхо так не думает. Врач, до этого стоявший около двери, подходит ближе и кладет на подставку прозрачный пакет с жидкостью для капельницы, и проводит через него трубки. — Минхо, я понимаю, что не должен в это вмешиваться, но, — он протыкает вену Минхо иглой с катетером и крутит колёсико на трубке капельницы. — У вас нет родителей, и он для вас самый близкий. Вы собираетесь рассказать ему? Он машет головой. — Нет. Пусть живет в счастливим неведении, — его взгляд переходит на окно с видом на выход с территории больницы, где понуро шагающий Чан поскальзывается на снегу, прямо как в первый день больничного режима Минхо, и прямо на том же месте, и чуть не падает, но так смешно расставляет руки в стороны, словно пытается удержаться за воздух. — И вы не смейте даже заикнуться. А то повешаю вас на этой чёртовой капельнице. — Желание пациента для нас закон.