Behind The Wheel

      - Почему ты всегда доводишь до крайностей?!       Своим криком я пытаюсь заглушить его вопли и пульсирующий писк в ушах, что дробью целился в пораженный верумами кусочек мозга.       Я кричу громче, стараясь перекричать. Лишь бы не слышать этого всего.       Не слышать, как ему больно.       Не чувствовать, как больно мне.       - Хватит орать!       Вслепую я зажимаю его кровоточащее плечо, а потом наотмашь выдаю Скарамучче такую пощечину, что по собственной ладони проходится стайка иголок. Я рассчитываю на то, что он, наконец, отрубится, но Странник вопит лишь сильнее.       - Ради всего святого, Скар!       - Мне больно! Больно!       Я чертовски взбешен. В первую очередь я злюсь на себя. Я же мог его убить. Господи, я мог убить его. Я бы этого не пережил. Вторая смерть соулмейта и уже от моих рук? Нет, это мне точно не преодолеть. Поэтому я злюсь, что-то еще кричу и продолжаю зажимать огнестрельное в его плече.       Шумно вдыхаю через нос. Меж пальцев сочится теплая кровь, что толчками выходит из раны. Выстрел пришелся почти вплотную. Хоть ничерта и не вижу, но думаю, что пуля прошла насквозь. Тем лучше, в полевых условиях вытащить ее не получилось бы. Без анастезии придурок потеряет еще больше крови. Или умрет от болевого шока. Что меня удивляет - это то, что он все еще не отключился. Как червяк, извивается подо мной. Я с трудом пытаюсь удержать его тело “солдатиком”, с силой сжимая бока коленями. Чтобы не брыкался.       Ну почему он постоянно мне мешает?       - Да успокойся ты…       - Ты уебок, Каэдэхара!       Да знаю я. И без тебя.       Чуть было не сделал все бессмысленным.       Слышу, как втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Боль, полагаю, дикая. И мои пальцы, что затыкают пулевое, не делают его жизнь слаще.       Глаза стягивает болезненная поволока, я ничего не вижу и наспех разрываю рукав своей рубашки. Основы первой помощи я никогда не пропускал в академии. Сколько раз мы с Горо латали друг друга вот так, в ожидании скорой. Вот только сейчас помощи не от кого ждать, придется молиться, чтобы не было заражения крови. Поэтому с закрытыми глазами наощупь перевязываю новообретенную рану Скарамуччи. А сам приговариваю:       - Ничего, ничего. Потерпи немного.       Будто в данной ситуации ему остается что-то еще.       Он начинает поскуливать, когда я сильно перетягиваю импровизированным бинтом пострадавшее плечо. А потом я ощущаю дрожащие пальцы на своей щеке.       От него все еще разит кровью и потом. Еще сильнее, чем обычно. Я почти свыкся с особым парфюмом своего истинного. Свыкся настолько, что когда подушечки его указательного и среднего пальцев размазывают отвратную жижу по моему лицу, я чуть поворачиваюсь и смыкаю на их кончиках свои губы. Жест получился извинительным и чересчур нежным для нас.       Видимо я знатно приложился головой, когда мы влетели в дерево. Своим нелепым действием вызвал ступор своего соулмейта. Зато его тело больше не брыкалось. Скарамучча в моменте обмяк подо мной и я, наконец, спокойно вздыхаю.       Мои глаза все еще горят, но я упрямо пытаюсь разлепить веки. Его охрипший от болезненных криков голос режет мой слух.       - Ты мог меня убить.       - Ты же знаешь, что уже нет.       Я обессиленно валюсь на траву рядом с ним и пытаюсь перевести дыхание. Постепенно слезы высыхают, боль ослабевает и я вижу кусочки неба, что было раздроблено ветками и листвой. Темнеет слишком быстро. Я замечаю первую яркую звезду на небе. Загадать желание мешает Скарамучча.       - И что это было?       Мельком кошусь на него. Ему не позавидуешь, это точно. После аварии у него, очевидно сломаны ребра и сотрясение. Всю дорогу его взгляд был в расфокусе и не думаю, что дело только в наркотиках. Лицо превратилось в сплошную гематому, оно все в засохшей крови. Его дрожащие веки не в состоянии проморгаться и угомонить поток слез. Ступни, что были обтянуты дорогущей тканью рубашки, стерлись до мяса. Ну, а теперь и я одарил его очередной раной. Я говорю:       - Ты доиграешься.       На что он отвечает, что только начал свою партию.       Его губы дергано пытаются искривиться в полуусмешке. Я стараюсь это игнорировать. Ядовитая улыбка вызывает во мне смешанные чувства. Не хотелось бы на это показушное самодовольство прописать ему в нос. С него итак достаточно.       - Пойдем на рассвете. Как думаешь, сам сможешь? Или все же придется тащить тебя?       Он с огромным усилием поворачивает ко мне голову. Его голова, словно на шарнирах, которые давно не функционировали, двигается медленно и прерывисто. Затем он еле слышно хрипит мне в лицо:       - Каэдэхара, к утру я буду готов бегать марафон. И не в такое дерьмо попадал.       - Рад слышать.       - Но был бы не против, если бы ты меня носил на руках.       - Мечтай.       - Только это и остается.       Края его разбитых губ снова нервно подрагивают. Ему все же удается разлепить веки, и мне становится спокойно, когда я скольжу по земле рукой и натыкаюсь на его ладонь.       Ему тоже становится спокойнее. Я это чувствую.       Я лежу почти вплотную к нему. Мой мизинец огибает его. На небе звезд становится все больше. Заметно холодает, потная окровавленная одежда делает лишь хуже. Я слышу, как дыхание Скарамуччи выравнивается, пока продолжаю поглаживать его пальцы своими.       И мне важно считать каждый его вдох и выдох. Важно, чтобы он не откинулся прямо здесь. Я не знаю, почему. И дело не в том, что он мне необходим для расследования. Я, честно говоря, уже не смогу вспомнить, в какой момент ценность его жизни возросла для меня.       Знают только, что мне крышу сносит, когда он рядом. Я сам не свой. Нравится мне это или нет - не имеет никакого значения. Потому что бороться я больше не могу.       Каэдэхара Кадзуха всегда был примерным мальчиком. Любил природу, писал стихи в юности, мечтал много и часто. Заплетал волосы своего соулмейта и верил в светлое будущее.       У меня забрали моего Томо. И я больше не сочиняю стихи. Я мало внимания обращаю на красоту мира. Я больше не мечтаю о глупостях, единственное, во что я верю - это в быструю смерть, как только все тайны будут раскрыты.       С появлением Скарамуччи я стал несдержанным, спонтанным, мои мысли уносятся потоком. Он натирает на терке мою душу. Раскачивает меня по радиусу на качелях собственных эмоций.       С каждым днем, нет, часом, а может и секундой, я ощущаю, как проигрываю. Чем больше я наношу ему увечий, тем хуже мне. Тем сильнее я раскаиваюсь, хочу скулить и свернуться калачиком у него в ногах, чтобы вымолить прощение.       Я не свожу с его лица глаз. Я продолжаю считать каждый вдох и выдох. Это важно. Сейчас ничего нет важнее, чем его судорожное дыхание и ледяная ладонь под ласками моих пальцев.       Его веки снова слиплись. Видимо, организм сдался и решил отключить своего хозяина.       Мне правда важно, чтобы он выжил. И на это слишком много причин, включая то, что мне перед ним теперь стыдно.       Мне больше не весело от того, что ему больно.       Я постараюсь больше не делать ему больно.       Так я лежу бок о бок с ним до тех пор, пока не потерял очертания его лица в ночной темноте. Только тогда я принимаю решение как можно скорее развести огонь.       Не без труда нащупываю рюкзак, чтобы вытащить из бокового кармана фонарик. Встреча с истинным научила меня обходиться без зрения, но с фонарем было удобнее. Нашарив фонарик, морщусь от непривычного яркого света. Оглядываюсь - вокруг сплошные коряги. Вообще не понимаю, нахрена Скарамучча свернул с дороги. Как он планировал здесь проехать?       - Я знаю эту местность, как свои пять пальцев. Знает он эту местность, сука. Тут даже ходить сложно. Мудила.       С причитаниями вслух я кое-как расчищаю немного места для костра. Затем мне удается собрать сухие ветки. Я справляюсь достаточно быстро. Это меня радует, потому что в одной порванной рубашке меня трясет от холода.       Ночь в лесу будет не самой приятной, но я лучший агент. Я представляю закон, страну. А страна не любит нытиков. И я терплю, убеждая себя, что все происходящее - лишь незначительный дискомфорт. И дальше будет хуже. Я почему-то в этом уверен.       Из рюкзака выкладываю еще одну бутылку с водой. Пока шарюсь по тканевому дну, натыкаюсь на кассету среди гандонов.       Неосознанно обжигаюсь ей. И чем думал, когда брал все это с собой? Может, сжечь, пока он не видит?       Что же я творю.       Я снова впадаю в ступор.       Я прокручиваю кассету меж пальцев.       Я заворожен - треск костра и язычки пламени поглотили меня полностью. И я смотрю на огонь, смотрю на кассету, но перед глазами все то же: исказившееся от боли лицо Скарамуччи.       С первой встречи я думал, что это будет легко. Надо было сделать это еще тогда. На полу в Челси. Если бы я только знал.       Паф!       Выстрел. Он у моих ног.       За испорченную жизнь.       За смерть Томо. Хотя я уже какие сутки не вспоминаю его руки. Забавно.       Все до смешного просто. Я это уже делал. Я много раз стрелял в людей. Я стрелял в женщин. Я стрелял в мужчин. Я стрелял и в женщин и в мужчин одновременно, когда мы с Горо брали притоны. Я отлично стреляю.       Делал это с другими преступниками, но почему не он? Почему мне так стыдно? Почему я хочу его защитить? От мира. От себя.       Ебучие верумы? Нет. Кажется, не только они. Это дерьмо лишь усиливает все то, что я начинаю к нему чувствовать.       Агент ФБР привязывается к уголовнику. Как мило. Задрога меня бы по головке не погладил.       Я не могу себе этого простить. Также, как не могу выкинуть эту блядскую кассету в огонь. Мои руки больше не заняты баночкой с пилюлями, но во время подобных зависаний все еще беспокойны. Я глажу и глажу ее гладкие края.       Глажу и глажу.       Глажу и представляю, как гладил бы его паучьи тонкие пальцы. Его аккуратное запястье, предплечья в партаках. Его шею, каждую венку на ней. Я бы прикусил тонкую кожу, поцелуями до челюстной косточки, затем на скулы и губы. Его губы, которые ничего, кроме откровенного блядства, не произносят. А теперь так соблазнительно сомкнуты.       Я бы хотел, чтобы в это время, пока я покрываю его тело поцелуями, он шептал мне что-нибудь на французском. Что-нибудь приятное, а не как обычно.       - Тебе же нравится на нем любить, верно?       Мои губы трогает легкая улыбка. Мне казалось, что уже позабыл, как это делать. Не думал, что чувство вины разбудит во мне такую нежность к соулмейту. Кошусь на безвольное тело рядом с собой. Все еще дышит. Въедливый, невозможный, раздражающий, но безусловно важный и особенный для меня.       Когда все закончится, я обязательно пойду в церковь, Горо, обещаю. Я уже обещал? Правда?       Я слишком долго изучаю лицо своего истинного. Ловлю себя на этой мысли, а затем дергаю за ткань оставшегося рукава. Хруст ниточек отрезвляет. Кассета отправляется в карман брюк. Еще не хватало, чтобы он меня застукал за этими сантиментами.       Промочив грязную ткань водой из почти опустошенной бутылки, придвигаюсь к лицу Странника.       И все же он красив. Я не замечал этого раньше. Его маньячная улыбка уродует его. Однажды я скажу ему об этом. Если вдруг мне не будет, что еще сказать.       Заплывшие зрачки, похотливое выражение лица. Он казался мне пугающим уродцем. Но сейчас Скарамуччу ничего не беспокоит. Ни одна мысль не трогает его изнасилованный веществами и явно тяжелой жизнью разум, черты лица расслаблены и он безумно красив.       Я правда не могу отвести глаз.       Красиво. Красиво. Очень красиво.       И как же так получилось? Держу пари, он бы сейчас посмеялся надо мной. Или сказал что-нибудь со словом “трахнуть”.       И все же, как здорово, что его вырубило. Не приходится себя контролировать ради горделивой напускной сцены о ненависти ко всему его существованию. Все чаще мне приходится обманывать его и себя. Хотя думаю, он уже обо всем догадался. От этого я выгляжу уж совсем нелепо в его глазах.       Куда мне, тупому Кадзухе, до тебя, гения.       Я стираю влажной тряпкой запекшуюся кровь со вспотевшего лба Скарамуччи и бессовестно упиваюсь его спокойствием. Провожу осторожно по вискам, щекам, перехожу на шею. Снова ловлю себя на мысли, что когда он трезвый и молчит, я бы с удовольствием очертил бы этот путь своими губами.       Собственное дыхание сбивается. Мне хочется остановить время.       - Что же ты делаешь со мной?       На этот раз говорю вслух. Может, хоть так меня услышит кто-то из могущественных. Там, на небе.       Кончик его носа чуть морщится. И я понимаю, что он постепенно приходит в себя. Что поразительно. Я думал, он будет в отключке еще очень долго. Но мне пора бы привыкнуть к тому, что Скар меня будет удивлять постоянно.       Его разбитые пересохшие губы с трудом разлепились в попытке что-то мне сказать. Я скорее тянусь за водой, чтобы напоить полудохлика. Приходится чуть приподнять его голову, чтобы не захлебнулся.       - Вот так. Пей осторожно.       Он послушно делает несколько глотков и рассеянно смотрит на меня.       - Кадзуха…       - Закройся. Пожалуйста.       Я снова тычу горлышком в его губы. Странник сопротивляется, но я настойчиво заставляю сделать еще несколько глотков. Убедившись, что это тело не собирается загибаться от обезвоживания, подтягиваю его тушку на себя. Теперь его голова безвольно лежит на моих бедрах. И пока оранжевое пламя окрашивает его лицо в теплые тона, я любуюсь. Любуюсь и маскирую это тем, что продолжаю растирать корочку из крови и грязи по его виску.       Меня манит его умиротворение.       Меня манят его удивленные глаза. Смотрит на меня так, будто я внеземная раса. Не ожидал, наверное, что я буду с ним так себя вести после того, как подстрелил. Что уж таить, я и сам от себя не ожидал. Но теперь с нежностью изучаю его лицо, будто заново знакомлюсь. Будто не я кричал о ненависти каждый раз, когда он открывал свой рот. Моя ладонь тянется к простреленному плечу соулмейта. Внезапно Скарамучча подает голос.       - Хочешь посмотреть?       - Да на что там смотреть-то?       Мягко касаюсь повязки, соскальзывая на шрамированные ключицы.       - Больно?       - Конкретнее.       Он выразительно смотрит на меня. Чуть насмешливо, но вместе с тем удивленно. И я думаю, что сейчас самое время. Самое время задать ему вопрос, на который он тогда не дал мне ответа.       Я не отхожу от наших с ним правил, хотя они давно стали условностями. Мои ладони обхватывают его голову, чтобы у него не было шанса отвернуться. А затем я склоняюсь к его разбитым губам. Кончиком языка провожу по запекшейся кровяной корке в уголке рта и получаю взамен рваный выдох. Ловлю его своими губами, зарываясь пальцами в спутанных волосах. Скарамучча тянется за мной, когда я обманчиво пытаюсь отстраниться. Я не позволяю, оттягиваю его голову за пряди обратно на колени и снова прижимаюсь к его губам.       Хочется быть требовательным, жадным до него. Но приходится держать себя в руках.       Знаю, что дразню его этим.       Знаю, что извожу себя.       Но сейчас я не могу позволить себе быть грубым. Поэтому утягиваю Скарамуччу в полный нежности поцелуй. Тягучий, осторожный и ласковый. Такой, какого я никогда никому не дарил. Даже Томо. Потому что только со Скарамуччей я чувствую важность близости истинных.       Вдоволь упившись им, я все же отстраняюсь. Теперь на его губах не было самодовольства. Лишь растерянность. И он кажется мне милым в своем замешательстве.       - Расскажи мне о своих шрамах.       Его глаза широко распахиваются. Он глупо моргает, тонкие брови сводятся к переносице. Я продолжаю массировать его голову, зарываясь пальцами в иссиня-черном.       - Кнутом добиться не получится. Буду пряником. Давай же, Скар.       - Это сложно.       - Попытайся.       Он еще какое-то время смотрит на меня в недоумении. Пальцами проводит по нижней губе, будто проверяет реальность на правду. А затем делает то, о чем я пожалею.       - Хорошо, Каэдэхара. Я начну, а дальше быть может ты попробуешь сам догадаться. Ты же ведь крутой агент, да?       Его пальцы переместились с губ на травмированное плечо. Дергаными движениями пытается высунуть хвостик повязки, чтобы развязать. Я попытался ему помешать, но он скинул мои руки.       Чересчур резво для раненного он разматывает окровавленную тряпку и мое сердце замирает. Там, где должна быть запекшаяся дыра, я вижу затянутую ранку. Ткани кожного покрова сплелись между собой так, будто прошло не несколько часов, а месяцев. Такая регенерация просто невозможна. Я не могу в это поверить.       - Это бред какой-то.       Тело Скарамуччи колотится от внутренней дрожи. То ли холодно ему, то ли пытается подавить себя, пока я завороженно касаюсь его нового шрама.       Мои глаза поднимаются выше. Теперь я смотрю на его лицо и оно меня снова пугает. Почти также, как в первую встречу в Райкерс, когда я ставил рекорд по времени зрительного контакта с ним.       Я тогда подумал, что он не может быть человеком. Я знал, что весь он - обман.       Сейчас я в этом убеждаюсь.       - Ты кто, блять, такой?       - Я же сказал. Это слишком сложно для тебя.       Встречаюсь с ним глазами, ожидая увидеть издевку. Но в отражении до боли знакомых радужек меня встречает только разочарование. Скар не смеется. Его лицо слегка морщится. Он будто пытается мне еще что-то сказать, но не находит слов. А я по-новому изучаю его шрамы.       Когда я касался их в пьянящем возбуждении, то обратил внимание на то, что Скарамучча будто соткан из лоскутов. Сейчас у меня есть возможность осмотреть его тело без преграды в виде поцелуев и вставшего колом члена. Пальцами прохожусь по хирургическим шрамам. Вертикальные швы, горизонтальные порезы. Его штопали несколько раз, будто…       О, нет. Нет, нет, нет.       - Меня сейчас стошнит.       - Хочешь сказать, с первого раза ответишь на свой же вопрос?       Скарамучча явно замечает мою панику. Полагаю, она его ранит. Не такой реакции он ждал от меня. Совсем не такой.       Но я не могу с собой ничего поделать.       Он монстр.       Его вообще не должно существовать.       Его кто-то создал. Я охочусь на Дьявола. Только он мог породить что-то такое манящее и желанное, как Скарамучча.       Господь бы не позволил этому существу появляться на свет. Ведь так?       Ведь так, мать твою?       Мне нужно убедиться.       Чтобы подтвердить засевшую в башке гипотезу, я, сквозь внезапно возникшую брезгливость, впиваюсь пальцами в его волосы и заставляю наклониться к земле. Скарамучча начинает сопротивляться, но я сильнее. Рывком втыкаю его лицо, которым еще недавно любовался, в землю и прощупываю его череп. Он сопит, предпринимая попытки спихнуть руки со своей головы, но я лишь сильнее вжимаю его вниз. Когда мои пальцы сквозь влажные пряди находят очередной шрам, кислород в легких заканчивается окончательно.       Это конец.       Я с силой отталкиваю Странника от себя, будто таракана с ладони. Будто не я еще мгновение назад целовал его, почти что признаваясь в своем принятии.       Я хочу вздохнуть, но не могу. Грудную клетку сдавливает легион чертей. И Скарамучча передо мной - главное порождение в опрокинутом котле. Мои пальцы, что хотели гладить его лицо, ощутили гладкость шва на его макушке. И я, к сожалению, догадываюсь, каким образом он был оставлен.       Верумы расположены по всему телу. Никогда не знаешь, где они проявятся. После смерти Томо мои глаза и одна прядь окрасились в красный.       - Скажи, что это твои глаза. Умоляю.       - Догадливый какой. Я удивлен, ты делаешь успехи.       Мне, человеку, который бывал в разных передрягах, по-животному страшно. Напротив меня сидит мой истинный. И он - живой мертвец. От него исходит липкая аура, которая меня поглощает. И что самое главное - я не могу от него отказаться. Скар сделал все правильно. Умело обезопасил себя от меня, посадив на цепь из нашей с ним связи.       - Но нет. Не мои.       Мне правда становится страшно. Я в тупике.       Я пячусь назад. Отползаю спиной на полусогнутых руках. Неосознанно, будто от хищника какого-то, а не от раненного парня. Пальцы за спиной загребают земляной ком, чтобы в случае чего - бросить им в лицо. Грязный трюк, но я снова не хочу, чтобы он меня касался и буду защищать себя до последнего.       Скарамучча медленно, не позволяя мне отодвинуться слишком далеко, ползет за мной. Я на грани, чтобы пнуть его в грудину. Но я правда больше не хочу причинять ему физической боли. Поэтому продолжаю пятиться.       - Из скольких людей тебя создали?       - Тебе лучше не знать.       Фантомный запах гнили мешается в свежем воздухе, когда Скарамучча резко наклоняет голову. А я все отползаю, исследуя вытаращенными глазами заплаты на сшитом теле.       Томо. Мой бедный Томо. Что они с тобой сделали? За что тебя лишили глаз? За что вырезали кусочек мозга? За что?       Мой Томо.       - Он хоть не мучался?       - А ты не хочешь спросить, мучился ли я? Нет?       Он шипит сквозь зубы. И чертовски пугает. Подлетает ко мне коршуном, нарушая невербально условленное нами расстояние.       Я даже среагировать не успеваю, когда кончик его носа касается моего уха. И мне немного щекотно, когда он чуть клацает клыками от нарастающей ярости. Меня трясет всего, внутренности переворачиваются, мешаются, дробят скелет изнутри.       Мне больно. Мне страшно.       Поздравляю сам себя. Я нашел своего Томо.       По-хорошему, добить бы Скарамуччу. А затем себя. Потому что без него не смогу, не выживу. Пока он рвано дышит мне куда-то в висок, я сбивчиво рассуждаю, сколько раз нужно ударить, чтобы он не сросся заново? Полагаю, что не менее ста.       Сколько раз я готов ударить его? Ноль.       Скарамучча смотрит волком. Его глаза горят ненавистью. Эти глаза никогда так на меня не смотрели, и мне хочется забиться под ближайшие корни дерева.       Забавно, ведь Скарамучча терпел подобный взгляд все это время. Теперь я получаю ненависть в удвоенном. Но что я вообще должен сейчас чувствовать?       Пока я мечусь, Скар взрывается окончательно.       - Заебал. Томо, Томо. Томо, блять. Нашел, рад? А я? А как же, я?       Он резко вскакивает на ноги и наконец отходит от меня. Я чувствую себя беззащитным, продолжая отводить взгляд и избегать зрительного контакта.       - Ты просто не представляешь, на что я пошел ради тебя. Сколько терпел. Сколько ждал. Сколько искал. А ты со своим первым ебарем в такой момент умудряешься перечеркнуть всю веру в тебя.       Томо всегда смотрел на меня с нежностью.       Скарамучча смотрел с желанием.       Я не могу выносить ненависть от этих глаз. Продолжаю избегать ядовитый взгляд, пока самого Скара накрывает нешуточная истерика.       - Пользуясь случаем, еще раз напомню о твоей бесконечной тупости, Кадзу. И, отвечая на твой вопрос: да. Больно. Каждый раз было больно. Но не больнее, чем твоя реакция. Я думал, что ты прекратил притворяться. Что принял меня.       И это так. Это безусловно так. Но как вообще возможно принять твое существование?       Его руки тянутся ко мне, и я снова непроизвольно отшатываюсь. Тонкие пальцы так и не смогли коснуться меня. Останавливаются где-то в миллиметре. И я вижу в его глазах тотальное разочарование и обиду.       - Посмотри на меня. Я не он. Никогда им не был. И не стану.       Я бы хотел посмотреть на него иначе. Хотел бы объясниться в своих чувствах. Хотел бы сделать вид, что меня это все не волнует больше. Но мое тело меня подводит. Мой разум меня не слушается. И все, что я говорю:       - Отойди.       - Ты только делаешь хуже. Я не хотел тебе рассказывать об этом слишком рано. Знал, что ты не готов. Но тебе же надо было в меня шмальнуть. Надо было добиться своего. Заставить меня сломаться. Обнажиться раньше времени.       - Ты просто специально ждал, чтобы я не смог тебя убить.       - Да, я говорил тебе об этом.       - Но я же не думал, что ты… ты…       - Кто? Давай же. Скажи.       Я не смею смотреть на эту тряпичную куклу, что нависает надо мной и поливает желчью. Мне противно от всей его сущности, но в нем - самое дорогое, что было в моей жизни. Он - вся моя жизнь. И я не знаю, как мне это принять.       - Я думал, Кадзуха, что стал хоть немного важен для тебя. А тебе плевать на самом деле. Ты только о Томо и волнуешься.       Он сдавленно хмыкает и качает головой. Наклоняется, чтобы подцепить одежду и снова прикрыть себя. А потом почти стонет. То ли от раздражения, то ли от безысходности.       - Где сигареты? Я знаю, ты брал их.       А он был прав, когда говорил, что утром сможет пробежать марафон. Я снова впадаю в ступор. Говорю, в каком кармашке рюкзака. За всеми мыслями о том, сколько времени необходимо, чтобы его убить и кто мог бы это сделать, я совсем забываю о пачке презервативов.       Уже слишком поздно. Я нелепо краснею. Вообще-то в этом нет ничего такого. Но, блять, неловко до ужаса. Скарамучча же, вскинув бровями, веером меж пальцев разложил разноцветные квадратики.       - Просто интересно, с кем ты планировал их использовать. Ведь я же такой ужасный, так омерзителен тебе. Фу, Каэдэхара. Ты планировал трахнуть преступника? Какая мерзость.       Картинно морщится, будто разыгрывает сценку. А мне не смешно. Ну, ни капли не смешно.       Он прикуривают сигарету от пламени костра и сразу же делает крупную затяжку. Не стал утруждать себя тем, чтобы застегнуть куртку, а потому, накинув ее, как плащ, снова светит передо мной своим торсом. Уже не стесняется. Не скрывает свою сущность.       - Ты ничуть не лучше меня, Кадзуха. Такой же урод. Только твои шрамы поглубже спрятаны. Подумай об этом на досуге.       Треск костра не в тему вызывает спокойствие. Будто пытается побороть внутреннюю истерику, переключить на себя фокус. Скарамучча снова затягивается. Нервно и глубоко. До саднящих легких, до обожженной глотки. Он говорит:       - Я, в отличии от тебя, хотя бы сам себе не вру.       Я обезоружен. Буквально.       Я обезоружен, но хотел бы застрелить сейчас себя.       Последняя пуля пришлась на уебка, которому плевать на увечья.       В мое лицо летят квадратики презервативов из рук Скарамуччи. А затем мне приходится отмахиваться от сигаретного дыма в свою сторону.       Это было унизительно, если честно. Но я не оставляю попыток уколоть его в ответ:       - За тобой охотятся. Ты - просто эксперимент, который сбежал, чтобы найти меня?       - Тебе не понять.       - Так помоги мне. Сколько раз я должен тебя просить?       - Слушай, заткнись, а? Ты лишил меня единственного, что меня все это время спасало. Прикидываешься, что ненавидишь меня. Ты, сука, выстрелил в меня и теперь смотришь с таким отвращением, будто я не человек.       - А кто ты?       Мое лицо стягивает гримаса непонимания и я все же решаюсь взглянуть на него. Резко и воинственно. Будто не меня трясет от животного ужаса. А Скарамучча снова подходит ко мне. Улыбается и почти стряхивает пепел мне на лицо. Но я почему-то терплю и эту его выходку.       - Я - человек. Просто мне не повезло. Меня каждый день сжирают мысли, каждый день я пропускаю сквозь себя такую боль, что тебе и не снилась. И какой-то гребаный федерал, который преследует свои эгоистичные цели, будет диктовать мне условия? Я здесь их задаю, если ты еще не понял.       - Мои цели не эгоистичны. Каждый год умирает человек, а потом он становится частью тебя и уносить жизнь своего истинного. Я должен это остановить.       Я пытаюсь оправдаться. Стараюсь держать лицо, хоть и выгляжу сейчас очень непрезентабельно. В изодранной грязной рубашке, сидя на заднице перед взбешенным соулмейтом, который и не соулмейт толком. Но меня это не волнует, потому что я уже целовал его по собственному желанию. Потому что он для меня привлекательный и интересный. Несмотря на то, что я бы предпочел его никогда не знать, никогда не пересекаться.       Мои распущенные волосы спутались. Очень удобно, я могу прикрыть ими лицо.       Потому что мне стыдно.       Мне противно.       Мне страшно.       Мне больно.       Но верумы не горят, а значит, что я покорился и принял. От этого хочу сблевать свои внутренности.       - Давай, доблестный рыцарь! Прикрывайся своим делом. Все, что тебя волнует - это твой ненаглядный Томо. Ты срать хотел на всех этих людей. И на меня.       Он снова срывается на крик. Из его губ имя “Томо” звучит, как ругательство. Он выплевывает им в меня, будто кислотой. Думаю, это его слабое место. А мне больше нечего ему сказать, ведь он был снова прав. Мне действительно нет дела до других. И никогда не было.       Скарамучча докуривает сигарету. Бычок летит в костер.       - Значит так. Судя по твоей реакции, ты все еще не готов познакомиться со мной. Помогать я тебе просто так не собираюсь. Запомни, Кадзуха, мне нужна отдача. Мне нужен весь ты. Только тогда, когда ты жить без меня не сможешь. Когда я стану главнее всего на свете для тебя. Только в тот день я позволю тебе покопаться в себе. А там и про смерть своего ушлепка узнаешь.       Он грязно ругается еще какое-то время. С силой пинает землю. Так, чтобы она непременно попала мне в глаза и рот. Закуривает еще одну и спрашивает, усек ли я.       Я говорю, что "усек".       - Вот и славно.

I'm yours to keep

      Больше слов я не нахожу.

Do what you want

      Он все еще не помогает мне что-либо понять. Только то, что я связан по рукам и ногам.

I'm going cheap

      Больше мы не разговариваем. Только короткое “уходим” с его губ, и я послушно встаю с земли.

Tonight

      Костер потушили, вещи собрали. Я позволяю ему вести меня за собой.

You're behind the wheel, tonight

      Я не спрашиваю, куда мы идем посреди ночи. Меня вообще больше ничего не интересует, если честно. Ни конечная цель, ни начальная. Мне кажется, что я все потерял.       Скарамучча действительно был милосердным в тот день, когда отказался говорить мне о себе все сразу. Разрешил мне еще поиграть в детектива и пожить в сладостном неведении.       Свет от фонарика в его руках не помогает мне, я то и дело спотыкаюсь. Но он рядом, подхватывает меня под руку. Кожу раздирает от осознания, что до меня дотронулось несколько мертвецов. Я стараюсь не подавать вида, но Скарамучча все видит. Все замечает. Резко убирает руки, но на следующей кочке снова подхватывает меня.       Мы идем очень долго. Я потерял счет времени. Постепенно начинает светать. В какой-то момент понимаю, что даже усталости не чувствую. Все мусолю сущность Скарамуччи и то, что он такое. Человек ли? Скарамучча ли? Скарамучча?       - Эй. Скажи мне хотя бы свое имя.       Он молчит. Предплечьями раздирает ветки перед собой, расчищая для меня проход. Тогда я повторяю свой вопрос. Мне кажется, я имею право узнать сейчас этот небольшой нюанс. Он совсем крохотный по сравнению с моим неутешительным открытием.       - Каэдэхара, какого черта прицепился? Называй, как тебе нравится.       - Мне бы понравилось твое настоящее имя.       - Называй. Как тебе. Нравится.       - Но…       - Кадзуха!       Он не выдерживает и поворачивается ко мне. Свет от фонаря направлен снизу подбородка, будто он мне страшилку в походе собрался рассказать.       - Это уже давно не имеет значения. Никакого смысла. Ты называл меня Скарамуччей, пожалуйста, продолжай. Это мое имя.       - Ясно.       Холод в его голосе был обоснован. Возможно еще сказывается то, что он трезвый. Но я привык к Скарамучче, который постоянно хочет меня. Который играет со мной, пытается урвать касание или поцелуй. Не думал, что когда-нибудь скажу это, но мне этого не хватает сейчас.       Не думал, что когда-нибудь это скажу, но мне очень хочется позвать его по настоящему имени. Я знаю, что если истинный, который тебя принял, называет твое имя, то это становится чем-то особенным. Во всяком случае, каждый раз, когда Скарамучча называет меня по имени, я ощущаю невероятное тепло.       Так странно теперь видеть его спину и ощущать отчужденность. Но в голову не выстреливает мигрень, глаза не плавятся, а значит все в порядке. Значит, что еще можно что-то сделать. Мне нужно только обдумать.       Когда деревья постепенно начали редеть, я почувствовал такую усталость, что мне захотелось упасть прямо здесь и сейчас. Но я вспоминаю, что Скарамучча идет босиком, и мне снова становится совестно. Агент ФБР не может уступать преступнику. Даже если у преступника несвойственная человеку регенерация мягких тканей.       - Почти пришли. А ты даже ни разу не достал меня с вопросами о том, почему мы идем на кладбище. Совсем не страшно?       Я отвлекаюсь от разглядывания подобия тропинки перед собой. Странно, в голосе вроде слышал знакомую усмешку, но во взгляде снова сталь.       Страшно ли мне? Вот чудак.       Я смотрю на него, как на отсталого. Хотя со стороны кажется, наверное, что вымученно. Он снова хмыкает, поправляет лямку рюкзака и продолжает идти вперед. Я не возражаю. Пусть хоть могилы раскапывает, хоть что делает. Хуже мне уже не будет. Я снова утопаю. Даже не в мыслях, нет. Я так устал и физически и морально, что в голове только пустота и бесячий писк. Ноги идут на автомате, и каково же было мое удивление, когда они ступили на дорогу. Это настолько поразило мое тело, что я очнулся. Меня будто по голове ударили, когда я позволил себе оглянуться: мы стояли на небольшой проезжей дороге. По левую сторону было невысокое ограждение из каменной кладки. За ним виднелись покосившиеся могильные плиты. Мне стало неуютно. Я все еще стараюсь геройствовать, но вообще не уверен, что получается. Мне даже все равно, если Скар начнет подшучивать надо мной. И он действительно открывает рот, но говорит не то, что я ожидаю услышать:       - Что завис? Кадзуха, пожалуйста, я очень хочу домой.       - Домой?       Нет, ну, это уже действительно слишком.       Мой вопрос Скарамучча, конечно же, игнорирует.       Я был клиническим идиотом, когда подумал, что сейчас это нечто будет выкапывать могилу. Нет, конечно же нет.       За кладбищем располагалась небольшая церковь. И, если пройти еще прямо на восток, ближе к началу очередного лесного массива, открывается вид на шикарную двухэтажную виллу за высоким забором.       Конечно же я не верю, что Скарамучча может здесь жить. Номер Сида и Ненси - его потолок. Но мы идем именно к этому дому. Это меня настораживает. Каково же было мое удивление, когда мы не стали незаконно нарушать границы частной территории, как мы любим. А просто позвонили в дверь.       Поверить, блять не могу. Чтобы Скар в дверь звонил? Не взламывал замок? Я часто-часто моргаю, чтобы понять, что не сплю. Не успеваю опомниться, как тяжелые ворота разъезжаются в стороны и позволяют нам зайти на участок.       Скарамучча оглядывается на меня и просит подобрать с пола челюсть.       Мне приходится послать Скарамуччу.       Все было в розах. В белых розах. Не было никаких других кустов. Запах стоял такой, что кружилась голова. Я будто Алиса, которая попала в замок Белой Королевы. Мой Белый Кролик ушел далеко вперед.       По каменной тропинке, меж сладко пахнущих кустов, мы продвигаемся ко входу в дом. Я опять запинаюсь, ноги меня еле удерживают. Не могу поверить, что мы подходим к дому.       Возможно мне разрешат принять ванную.       Возможно убьют, но это не страшно.       Я попрошу перед смертью принять ванную.       Как только мы переступаем порог, я слышу тихий мужской голос.       - Так-так. Неужели вернулся? А я думал, тебя еще пару месяцев не ждать.       - Я решил, что мы больше не сотрудничаем с Родригесом. Не было смысла оставаться в Нью-Йорке.       Не было ему смысла оставаться в Нью-Йорке, как же. А ничего, что тебя там каждая собака ищет?       Эти мысли я, конечно же, оставляю при себе.       Со второго этажа вальяжно спускается парень. Он приковывает мое внимание моментально. Хорош собой, средних лет. Выглядит чуть старше Странника, но явно помладше меня. К слову, с образом Скара он вообще не вязался: парень был ухоженным, одет в белую рубашку и льняные серые брюки. Пшеничные волосы раскиданы по плечам. А еще он заколол боковые прядки и челку наверх в небрежный хвостик. Его лицо было приятным, дружелюбным. И все же доверять ему не хочется. Тонкие губы растянулись в простодушной улыбке, как только голубые глаза из-под тонкой золотистой оправы очков налаживают со мной зрительный контакт.       - Это то, о чем я думаю?       Улыбка становится шире, а шаг ускоряется. Он почти вприпрыжку спускается с лестницы и подходит ко мне так близко, что мне приходится выставить перед собой руки.       - Да. Я нашел его.       Скарамучча небрежно отмахнулся, будто речь шла не о соулмейте, а о котенке с улицы. Поперхнуться возмущением я не успеваю, потому что блондин протягивает мне ладонь для рукопожатия. Я машинально сжимаю его руку. Мне неловко, потому что мои пальцы измазаны в грязи и крови Скары. Но парня, кажется, это не смущает.       - Альбедо.       - А я…       - Кадзуха, я в курсе, да.       Он коротко улыбается и поворачивается на Скарамуччу, который почти скрылся на втором этаже.       - И что мне с ним делать?       - Похуй.       Улыбчивый Альбедо переводит на меня глаза. В них читается вопрос. Мне остается лишь пожать плечами.       - Ты его обидел чем-то?       - Можно и так сказать.       Всего лишь увидел в нем монстра и не смог принять всю его сущность с первого раза. А так нет, ничего необычного.       Альбедо смотрит на меня так, будто ожидает, что я произнесу это вслух. Но я упрямо молчу и он сдается.       - Понятно. Ну, пойдем, покажу тебе комнату.       Меня ведут на второй этаж. Проходя по длинному коридору, не могу поверить, что этот бомж будет называть такие хоромы своим домом. С другой стороны, не просто так он с мафией дела имеет. Малыш Скар полон сюрпризов. А я уже и не удивляюсь.       - Ну, здесь будет твоя комната. Ванная есть на этом этаже, но чуть дальше. Я не ожидал, что сегодня будут гости, заправишь сам постель?       - Да, конечно. Не беспокойся.       - Вот и чудненько. В шкафу найдешь белье и чистую одежду. Надень ее. Белый цвет тебе идет.       Альбедо натянуто улыбается. На секунду кажется, что хищно. Не буду же я доверять человеку, который сожительствует со Странником?       Определенно нет. Я таких, как Альбедо, за версту чувствую. Он точно шизоид. Но мне приходится улыбаться в ответ. Думаю, что если бы меня не вырубало от безумной ночки, то я бы ни за что не уснул в этом доме.       Он желает мне удачи.       Удачи, мать его, ну, спасибо.       А потом скрывается в одной из дверей. Полагаю, там могла быть его комната, но слышу голос Скарамуччи. Ладно. Плевать.       Гостевая комната заставляет меня расслабленно выдохнуть. Бессовестная по размерам кровать, двустворчатый платяной шкаф и комод с различным запылившимся фарфором. Ничего лишнего, было просторно. А различные побрякушки и картины на стене, даже если и реплика, то говорили о том, что денег было вбухано немерено. Что меня порадовало - магнитофон на журнальном столике. Я выкладываю злосчастную подаренную кассету на столик рядом с прибором в надежде, что меня не убьют во время сна, и я смогу ее послушать.       Думаю, сюда давно никто не поднимался. Но настенные часы исправно работали. Для хозяина дома так важно отслеживать время?       Показывало полшестого утра. Интересно, этот Альбедо всегда так рано встает?       К черту. Не могу больше думать. Не сегодня. Хватит с меня.       Кровать я все же заправил, хотя было большое желание увалиться прямо на голый матрас. В шкафу была одежда, о которой говорил Альбедо. В основном это рубашки, кардиганы и брюки. Что-то простое и классическое. Что-то, что действительно могло бы мне подойти.       Подготовив для себя постель, я выхватил полотенце и направился смывать с себя грязь, кровь, пыль. Хотелось бы еще и свои грехи.       Ванная была просто огромной. Белая с золотом, здесь и утопиться не жаль. По-королевски. Я складываю ладони лодочкой и задираю голову.       - О, Боги. Если это мое последнее желание перед смертью, то спасибо.       В течение получаса я соскребываю ногтями с себя кожу. Но грязь уже давно въелась в меня. И как бы я ни пытался, тело все равно ощущалось липким, затхлым, гнилым.       На стене висело запотевшее зеркало. И я всячески избегал его. Не нахожу сил смотреть на свои пораженные глаза и красную прядь. Поэтому я наспех вытираюсь, накидываю на себя чистую белую рубашку и выхожу в коридор.       Моя рука дрогнула, когда я сжал дверную ручку. Из двери через одну комнату слышу приглушенный стук. Я пытаюсь убедить себя, что меня это не должно волновать, но почему-то волнует, и я напрягаю слух.       Тогда я слышу стук. И еще стук.       Мое сердце тоже пропускает несколько ударов вне ритма.       Снова стук, и я, сам не знаю почему, но подхожу к двери, за которой скрылся Альбедо. Будто я вор какой-то. Напрягаю все свои пять чувств и хочу включить шестое, когда слышу сдавленный всхлип Скарамуччи.       Острые ледяные иглы моментально пронизывают все мое тело.       Меня накрывает волна отчуждения и бесконтрольной боли, когда я, неосознанно и совершенно того не желая, прикладываю ухо к двери и слышу то, что не предназначалось для моих ушей.       - Я скучал по тебе…       Голос Альбедо был измученным. Мне кажется, он почти плакал.       Но кого я обманываю. Он был, блять, возбужден настолько, что почти плакал.       Сука. Это мой соулмейт. Мой истинный. Какого хрена?       - Слышишь? Я скучал.       - Хорошо.       - Тебе хорошо?       - Да.       Я не знаю, зачем я это слушаю. Я, блять, не хочу этого слышать. Мне все равно, чем они там занимаются, кем Альбедо приходится МОЕМУ, СУКА, Страннику.       Мне все равно.       Мне все равно.       Мне, блять, настолько все равно, что я теряюсь.       Меня та шлюха в хостеле так не будоражила. Скарамучча назвал это место своим домом. Был ли Альбедо его домом? Очевидно, был.       Я стекаю спиной по стене, потому что в ногах появляется слабость. И мои уши продолжают насиловать их блядские стоны и признания друг другу.       - Не исчезай больше. Я же рядом.       - Я постараюсь.       Толчки и глухие удары были не физической борьбой. Это было избиение моей жалкой душонки.       Пока они удовлетворяют друг друга посредством собственных тел, я корежусь под дверью в невыносимом болевом приступе, словно при внутреннем кровотечении.       Потрясающе, Скарамучча. Приручил, теперь добиваешь.       Просто блеск.       На негнущихся ногах, не имея возможности слышать, как кончают от бесконечной нежности и любви, я возвращаюсь в комнату, что так услужливо была мне предоставлена.       Я пытаюсь собраться с мыслями.       Я снимаю с себя одежду и остаюсь полностью обнаженным. За окном уже встало солнце. Моя кожа покрывается мурашками, когда я настежь открываю окно и впускаю утреннюю прохладу.       Легкими движениями я нажимаю на кнопку магнитофона и запихиваю в него кассету, что не давала мне покоя и стала неким символом.       Колесико динамика чуть больше положенного, дверь на защелку. Подаренный Ultra должен меня расслабить.       Давай, Дейв, спасай меня. Спасай мою душу, как всегда это делал.       Я утопаю в ледяных простынях. Мое тело окоченело, но я этим наслаждаюсь. Я хочу сделать так, чтобы мне было хуже. Я хочу сделать так, чтобы стоны Скарамуччи под чужим телом прекратили пытать меня слуховыми галлюцинациями.       Я хочу отмучаться под Гаана и перерезать себе вены. Но внутренний голос твердит, что еще рано.       И я засыпаю. В бесконечном холоде внутри и снаружи я засыпаю.