Behind The Wheel

      Когда я открываю глаза, то первое, что вижу - закатное солнце. Глупо позволил себе такую роскошь, как проспать весь день черт знает где и черт знает с кем за картонной стеной. Не этому меня учили, ох не этому. Но организм сбоит, и с каждым потрясением все сложнее.       Вместе с плавным осознанием реальности я ощущаю на себе чей-то взгляд и моментально подскакиваю. Моя рука рефлекторно скользит под подушку.       - Ты в обычной жизни всегда хранишь ствол под башкой?       От голоса Скарамуччи за спиной я лишь сильнее напрягаюсь. Сердце бьется в бешеном ритме от прилива адреналина и я молюсь, чтобы придурок этого не ощущал.       Раз.       Два.       Три.       Мысленный отсчет не успокаивает, но я все же натягиваю на себя холодное безразличие:       - А ты всегда смотришь на людей, пока они спят?       - Нет, только на тебя. Остальные мне неприятны.       Ага. Помню я, как тебе было неприятно несколько часов назад. Мои лицевые мышцы моментально сокращаются от приступа мерзости. Я морщусь и разглаживаю свою сонную рожу ладонями. А уже через мгновение снова валюсь на подушку.       Нет сил двигаться. Не помню, когда нормально ел в последний раз, но аппетит отбивает навязчивый запах тела соулмейта. Скарамучча не касался меня, но лежал достаточно близко, чтобы в очередной раз расплавить меня своим присутствием.       Нет сил не только на движения. Мне кажется, мой язык прилип к небу. В горле стоит вязкая слюна с кисло-горьким привкусом. И если Скарамучча хищник, то все, что мне остается - сверлить потолок и делать вид, что я мертвый. Может тогда он оставит меня? Может даст хотя бы отдышаться. Но он не дает мне и секунды.       - Долго собираешься так лежать?       Я даже не стараюсь его игнорировать. Тело обмякшим грузом продавливает матрас. Лишь сердце продолжает отбивать странный бой, словно шаман играется с гонгом.       У меня правда нет сил на ответ или очередной спор. Габриель постоянно диктовал мне признаки депрессии, но депрессия для слабаков. Мне просто нужно полежать в одиночестве. Нужно восстановиться.       Как мне восстановиться, если причина очередного нервного истощения заползает под одеяло и касается своими ледяными стопами моих икр? Их моментально сводит. Но я не двигаюсь.       - Кадзуха, скажи что-нибудь.       А что говорить-то? Что я скажу ему? Мыслей в голове тысячи. Здравых из них - ноль.       И я молчу.       И я смотрю в потолок, пока он греет ступни о мое чертово тело.       Иногда я кошусь в его сторону. Боковым зрением хватаюсь за какие-то фрагменты. Иссиня-черные пряди там. Или родинка под глазом. Заостренный кончик уха. Или прищур ожидаемо заплывшего зрачком глаза.       Скарамучча все это замечает и на каждый такой обрывок внимания шумно выдыхает в усмешке.       - Меня многие ненавидели. Почти все, кого я встречал на своем пути. Но настолько сильно… Меня это даже возбуждает.       - Съебись.       - Да ладно, Ка-а-адзу. Поговори со мной.       - Я не хочу. Съебись.       Он цокает языком. А я готов праздновать свою маленькую победу, но Скарамучча снова вонзает в меня кинжалы. Словесно, конечно, но от этого мне не легче.       - Если что - я у Альбедо. В этот раз не обязательно подслушивать, можешь еще и посидеть в комнате, посмотреть.       Он весело хохочет и спрыгивает с кровати. Я бы придушил его. Я бы втоптал его. Но весь запал сил я теряю на то, чтобы запустить в него подушку. Она, очевидно, промахивается и впечатывается в вовремя закрывшуюся дверь.       Говна кусок.       Так я лежу достаточно долго. Ну, долго - это субъективно. Может быть я пролежал полчаса. Может несколько получасов. Может еще сутки. Сколько полчаса в сутках.       Господи, мои мозги плавятся. Мозги, ахаха.       Мозг человека работает на все сто процентов. Что я скажу, если могу иногда выжимать все двести.       Как моя погибшая Виктория.       Гребаный Скарамучча.       Мысли путаются и я понимаю, что сейчас мозг не способен на двести. Не способен даже на базовые сто. Он слизнем бултыхается в черепной коробке, выдавая процентов шестьдесят, не больше.       Мелатонин - гормон сна. Говорят, пик его накопления проходит в два часа ночи. Расслабляет тело, понижает температуру, стимулирует выработку в головном мозге естественных опиатных пептидов.       Я лежу достаточно долго, но Скарамучча больше не заходил. Точнее, пытался, но в него прилетела уже ваза, часы и статуэтка балерины.       Я решаю, что пока видеть это чучело мне не стоит. Хотя хочется. Но не стоит.       Я решаю, что он должен поверить в мое бессилие.       В то же время я принимаю решение вернуть своему мозгу сто процентов. Может получится на короткое время и все двести.       Кортизол - гормон стресса, так его называют. Вырабатывается надпочечниками. Готовит наше тело к тому, чтобы начать новый день. Избыток кортизола чреват повышенным давлением, ускоренным сердечным ритмом.       Несколько раз Альбедо стучит и предлагает спуститься на ужин. Я отказываюсь. Тогда он оставляет мне тарелку под дверью - позднее я слышу глухой стук вперемешку с матом Скара.       Мысли прыгают с одной на другую. С одной на другую. Как фигурка в тетрисе. Я просто гребаный пиксель в системе.       Мой небольшой бойкот наверное кажется ребячеством.       Я это чувствую, ведь мы, мать его, связаны.       И наверняка они смеются надо мной, пока трахают друг друга.       Я знаю это наверняка, ведь он чертовски громко стонет. Будто нарочно. Будто моя очевидная ревность заставляет его кончать ярче. Вместе с тем все еще чувствую, как ему тоже дерьмово. Вот идиот.       Серотонин, норадреналин и дофамин - гормоны “счастья”. Нарушение сообщения между ними приводят к депрессии, тревожности, апатии.       Ну и пусть. Пусть думают, что я размяк. Пусть думают, что Каэдэхара Кадзуха страдает от депрессии. Тогда я ответил бы им, что они страдают слабоумием. Человек в депрессии никогда не найдет себе в силы продолжать жить. Человек в депрессии не преследует целей, не строит планов. Каэдэхара Кадзуха продолжает жить после потери соулмейта. Каэдэхара Кадзуха продолжает жить ради дела всей его жизни. Они еще узнают, кто такой Каэдэхара Кадзуха. Поэтому я продолжаю упорно лежать и бойкотировать. Я продолжаю подавлять выработку необходимых гормонов и замедляться.       А они пусть и дальше продолжают видеть во мне тряпку и трахаться.       Я лежу в полной темноте и тишине. Я выравниваю дыхание, прислушиваюсь к любым звукам. Иногда я вынужден отказывать Альбедо в его попытках позвать меня на трапезу.       Я не ем. Я не сплю. Я не думаю.       Депривация доводит меня до исступления. И наконец я достигаю пика.       Ночь сменяется днем. День взрывается кровавым гнойником, призывая вечернее зарево. А значит сейчас…       - Кадзуха, я не хочу быть навязчивым, но Скарамучча расстроится, если ты умрешь здесь от голода.       А значит Альбедо будет звать меня спуститься. И на этот раз я отвечаю ему согласием.       - Я не буду заходить. Спустишься, как будешь готов.       Я слышу удаляющийся стук каблуков о паркет, и позволяю себе принять вертикальное положение только после того, как они окончательно стихнут где-то в пролете на первый этаж.       Меня мутит. Тело штормит из стороны в сторону, но вместе с тем я ощущаю легкость в голове.       Я достиг своего пика. Это когда я не Каэдэхара Кадзуха. Это когда я - чистый белый лист. Пиши на мне, рисуй каракули, сомни, разорви, высморкайся, подотрись, повесь меня в рамочку, на память, для друга, для мамы.       Достичь своего пика - это не мыслить, не чувствовать. Это высшая благодать. И только достигнув благодати лучший агент ФБР может продолжить дело своей жизни. Я расплачусь со своим организмом чуть позже нахлынувшей слабостью и пульсацией в висках. Главное, что сейчас я ощущаю выброс серотонина.       Достаточно сложно что-то делать, когда главный подозреваемый - твой родственник. И почти невозможно действовать против верумов. Но я прочитал столько литературы и отвалил столько бабок Габриелю, что великолепно перезагружаю себя.       Алое зарево играет с моим отражением в зеркале. Алые стигматы контрастируют с белыми одеждами, что я нашел в шкафу и мертвенно-бледным цветом лица. Толстым гребнем я лениво провожу по спутавшимся прядям, игнорируя притупленную боль. Я думаю о том, что принимать пищу в доме врага - самоубийство. Но в состоянии пика важно не дойти до состояния коматоза. И я снова хотел бы поругать себя за неосмотрительность, но глупый гребень путается в клоке седой пряди и переключает мое внимание.       Когда дрожащие ноги приводят меня в обеденный зал, я ощущаю на себе его взгляд, но не ощущаю присутствия. Это временно. Все силы брошены на сохранение организма.       Это временно, но мне так свободно и хорошо, что я улыбаюсь.       Я сажусь напротив. Скарамучча не может скрыть ядовитой усмешки. Я тоже.       Он красив. Нет, правда.       Я бы взял его в модели. Кто бы мог подумать. Наркоман в худи. Уголовник в робе. Мафия в шелках. Сколько образов, сколько тряпок. Все одно - увечье мое.       И сейчас, скрытый за твидовым клетчатым пиджаком, с этой идеальной вычурной укладкой под черным беретом, с этими побрякушками в ушах, на шее и татуированных пальцах. Даже сейчас я вижу его насквозь и гадаю, сколько еще образов он подкинет мне.       Лживая забота в голосе Альбедо режет слух:       - Уже остыло, я могу погреть…       - Не стоит.       - Как хочешь. Есть вино. Красное? Белое?       - Просто воды.       - Я принесу.       - Я сам.       - Но…       - Я сам.       - Позволь, провожу.       Растерянно улыбаясь, Альбедо встает из-за стола, показывая, где именно находится кухня. Он мямлит что-то под нос по типу “не стоит бояться” или подобной чуши. Если честно, тошнит уже смотреть за тем, как он выслуживается передо мной, пока рядом Скар.       - Стаканы…       - Я разберусь, Альбедо. Ты можешь идти, спасибо.       Скромно пожимает плечами и сворачивает в обеденную зону, оставляя меня за спиной. Нет, не думают же они, что я позволю им себя кормить и поить. Я итак проявил беспечность, пока спал здесь.       Наспех оглядываю кухню, но ничего странного не нахожу. Может, нашел бы, но задерживаться сейчас было бы глупым решением. Открываю все же парочку ящиков - столовое серебро, салфетки, связка ключей.       Кидаю беглый взгляд по помещению и вижу лишь одну дверь - ключи, видимо, от кладовки. Загляну и туда, как будет время. Пользуясь своим состоянием, мне вообще стоит изучить этот дом. Каждые закоулки. Принимаю решение заняться этим после ужина, пока парочка пойдет наверх предаваться плотским утехам.       Графин с водой тщательно осматривается и обнюхивается мной. Есть вещества без запаха, без цвета, но каковы шансы, что оно окажется в общем графине на кухне, когда они планировали самостоятельно напоить безалаберного депрессивного ослабшего федерала?       В конце концов, обезвоживание берет свое, и я жадно припадаю пересохшими губами к краю хрусталя. Не самый элегантный поступок, но раз уж с Альбедо состоялся непрямой поцелуй посредством члена Скарамуччи, думаю, не побрезгует после меня пить из графина.       Напившись вдоволь, я выливаю остатки в стакан и возвращаюсь к обеденному столу, где Альбедо и Скарамучча уже почти расправились со своими стейками. Ах, да. Стейки. Плавным движением я выхватываю тарелку из под носа соулмейта. Он, ожидаемо, противится.       - Я не доел!       - Можешь взять мою порцию.       Под сдавленный хохот Альбедо я снова сажусь напротив своей обсессии. Ну, что ты, малыш, так яростно смотришь на меня? Не все же мне по твоим правилам играть.       Все вокруг становится неописуемым и контрастным. Побочка депривации? Как-то в моменте становится душно и я делаю еще один крупный глоток воды.       - Ты думаешь, я тебя травить привел сюда?       - Нет, но говорят, из чужой тарелки вкуснее.       - Придурок.       Он достаточно быстро сдается и тянется к порции, что была предоставлена мне. Может быть я снова оказался их личным шутом, но мне так и правда спокойнее. Наконец, я вкладываю в свой рот рваный кусочек говядины медиум и чувствую, как сухую глотку заполняет соленая слюна.       Вообще еда должна быть вкусной, пахло тоже аппетитно. Но почему-то кроме сильного слюноотделения я ничего не ощущаю.       И все же я не могу отвести глаз от Скарамуччи, что пережевывает мою порцию.       - Это Москино и Вествуд? Не жирно?       Вижу, как под аккуратно подстриженной челкой в удивлении морщится лоб, а брови ползут вверх.       - Похвально, не думал, что разбираешься.       - Жизнь заставила разбираться во многих областях. Однажды я раскрыл дело только по ювелирному бренду.       - Какой молодец.       Закатив глаза, Скар возвращается к жадной трапезе. Зато молчаливый Альбедо, что так веселился с каждой нашей перепалки, наконец решает подать голос.       - Кадзуха, это занимательно. Может, расскажешь нам об этом?       От таких слов непроизвольно кривится лицо, а мясо камнем встает в глотке.       - Да брось ты. Сидите тут и смотрите на меня, будто первый день видите. Будто не знаете обо мне все, вплоть до цвета трусов.       - Ты без трусов, - поднимает палец вверх Скарамучча и я прилагаю титанические усилия, чтобы проигнорировать этот вброс.       Альбедо в неловкости жмется и я не понимаю - он и впрямь такой или же комедию ломает. Принимаю решение, что верить очкарику - себе дороже.       Боже, почему так сложно словить фокус. Не могу сосредоточиться. А еще свет такой яркий.       - Так откуда бабки? Чем вы тут занимаетесь?       Эти нелепые переглядывания под звук серебра о фарфор. Словно два школьника задумали пакость. Словно они так давно знакомы, что лишь взглядом создают диалог между собой. И все же первый сдается Альбедо:       - Кулинария.       Это сбивает с толку, но Скарамучча весело подхватывает:       - Исследование.       - Побочные соединения.       - И полный кайф.       Он с улыбкой потягивается всем телом и принимает вальяжную позу на стуле, а я ушам поверить не могу.       Почему-то я начинаю чувствовать, как мои зрачки начинают лихорадочно прыгать. Мне это не нравится.       - Вы блять серьезно притащили федерала в дом, где варите наркоту?       - А что? Какие-то проблемы?       - У вас? Определенно.       - Ты с нами в одной лодке, милый.       Просто бред какой-то. Нет, в целом, это логично. Амадео Родригес и терки с мафией, эта история про дочь. Эти шмотки, этот дом, отношение к вещам в целом. Полная вседозволенность, свободный вход и выход в Райкерс - а Задрога, мать его, вообще в курсе, что в Челси жил не обычный дебошир-барыга?       - Кадзуха, я понимаю, что ты в некотором шоке. Расследовать одно, в итоге прийти к другому, но…       - Подожди-подожди. Альбедо, я правильно понимаю, что я ночевал в доме, где лаба по производству наркоты?       Очкарик не успевает ответить, его в мгновение перебивает Странник.       - Да не дави ты на него, Каэдэхара. С чего ты вообще взял, что мы этим здесь занимаемся?       - Ага, а заросли роз у вас здесь наверное просто потому что вы отличные ботаники и любите участок облагораживать. А не просто вонь от химии скрываете. Ты думаешь, я первый день с такими работаю? О, Бог мой, ну как именно ты оказался моим соулмейтом?!       - А ты думал, мы заработали состояние на том, что Альбедо рисовал, а я книжки с французского переводил? Смешной ты.       - Святая простота.       Тихий голос Альбедо заставляет меня метнуть взгляд от хихикающего Странника на него. Парнишка бледнее прежнего. Сидит, салфеточку перебирает. Видимо, не каждый день с агентом ФБР ужинает. Но жизнь со Скарой - это как на пороховой бочке сидеть. Я это понял в первые же сутки, почему этот так волнуется, что очки почти потеют?       А почему мое сердце стучит, как бешеное? И это тепло по всему телу. Здесь уже точно не последствие депривации. Где-то на этом моменте я понимаю, что влип. В очередной раз.       - Кадзуха, прошу, не делай только глупостей. Мы поможем тебе.       - Глупости - это типа чтобы я наряд не вызвал? О, поверь, я сделаю эту глупость. Дай мне только время, потому что из за-за этого ушлепка меня повяжут вместе с вами. Я вызволил из Райкерса наркобарона, ввязался в перестрелку и теперь в бегах. А ты все предусмотрел, да, уродец?       - Стечение обстоятельств, Каэдэхара. Ты мог меня пристрелить еще в Челси. Но предпочел узнать страшную тайну.       Он хохочет надо мной. Делает нелепые жесты руками и хохочет. Я вижу, как Альбедо тупит глаза в тарелку.       Что-то не так. Что-то определенно не так даже больше обычного.       Это было в воде? В том графине? Или порция мяса Странника была прокапана дерьмом?       Я пытаюсь проморгаться. Пытаюсь зафиксировать блуждающие зрачки на Альбедо. Пытаюсь разобрать, как его изящные пальцы разрывают в клочья салфетку. Его плечи опущены, его спина сгорблена. А Скарамучче так весело, что мне завидно.       А еще мне очень тепло. Настолько тепло, что тревожно.       - Это был мой выбор.       Я обреченно туплю взгляд. Одной фразой ответил на все свои вопросы.       - Вот именно. А ты, Альбедо. Ну что ты дрожишь? На вот, выпей.       - Что я дрожу? Да ты посмотри на него!       Голос Альбедо кажется чересчур истеричным. А еще мне кажется, что я покинул тело и теперь смотрю на себя со стороны. На себя и на то, как Скарамучча встает из-за стола, прихватывая бутылку Мерло и в мгновение оказывается за спиной жертвы.       Я не знаю, что происходит.       Я не знаю, что их связывало. И не уверен, что хочу знать. Но мне сердце щемит, когда паучьи татуированные пальцы насильно вжимают горлышко бутылки к бледным губам.       Альбедо захлебывается кислым красным соком. С уголков рта текут струйки вина на молочный кардиган. Словно кровавые разводы. Почему каждый раз вокруг Странника столько крови?       Альбедо послушно пытается выпить все, но не справляется и снова захлебывается. Когда Скарамучча перестает мучить своего сожителя, взгляд того уже затуманен.       - Ну, чего ты. Ну же.       Бутылка летит на пол, со звонким грохотом откатываясь под стол. Туда же летят очки в аккуратной оправе. Тонкие пальцы Странника впиваются в раскрасневшиеся щеки Альбедо. А потом эти щеки покрывают отрывистыми поцелуями. Каждый такой поцелуй я ощущаю на своем теле рваным выстрелом.       - Не переживай. Посмотри на него, кого он обидит? Тебя что ли? Альбедо, что ты тут… Ну же…       Слова прерываются нелепыми чмоками и Альбедо будто бы вот-вот начнет задыхаться вновь. Скарамучча заставляет его смотреть в мою сторону. А я вообще-то посоветовал бы меня бояться, но запугивать испуганного - не моя тактика. Даже если он варит наркоту для картелей. Даже если я из-за его способностей держусь руками за стол, пытаясь остаться в реальности.       - А если он тебя обидит - ты мне скажи. Я ему покажу… Ну, все?       - Чего ты мне покажешь…       - Заткнись, Каэдэхара. Не видишь - напугал моего друга.       Альбедо не находит слов. Да, честно говоря, я бы тоже растерялся. Пьяно вставая из-за стола, он уже по собственной воле смотрит на меня. Смотрит прежде, чем наклониться и поднять с пола несчастные очки. И в этом взгляде я ожидал увидеть угрозу, но получил лишь отчаяние. Вероятно, это то самое чувство, которое дарит своим спутникам Скарамучча.       - Я вас оставлю. Мне еще нужно… Поработать.       - Давай-давай. Отдохни потом. А то совсем расклеился.       - Кадзуха, ты…       - Иди уже.       Шлепнув несчастного напоследок по бедру, довольный Странник плюхается на место блондина. А я что? Я лишь качаю головой и пытаюсь отогнать наваждение.       - Он у меня всегда был нежным. Из них троих - Альбедо самый милый.       - Из них… Троих?       - Потом у него спросишь. Если не будешь пугать арестом, может он тебе и расскажет эту историю на миллион.       Тем временем он коршуном вьется.       Я снова загнан в угол.       Я не могу больше контролировать тело, его пригвоздило к стулу.       Не могу контролировать фокус зрачков.       И даже мысли.       Все прыгает, все яркое. Я с трудом различаю слова, выплюнутые из тонких губ напротив.       - Ну-ка глазки покажи... Ооо, поехали.       Он впивается в пальцами в мой подбородок, заставляя зафиксировать голову. Она казалась мне такой тяжелой, что, видимо, была откинута назад.       Остатки разума утекают в прогрессии.       - Господи, какой же ты красивый, Каэдэхара.       А голос Скарамуччи медом разливался по моей коже, лаская ее, заползая сквозь поры до жировой прослойки.       - Какой красивый. Мой соулмейт такой красивый, боже, боже. Так и съел бы тебя.       Мой язык ватный, я хочу что-то сказать, но чувствую, как словесный мед минует мышцы, липнет к костям и избавляет их от веса. Мне кажется, мое тело не весит ничего. Я в невесомости, слова теряют смысл, но остатки здравого все же заставляют задать последний вопрос:       - Какого хрена ты сделал?       - А что я сразу? Ты сам это сделал. Ты снова все сам. Выдуть целый графин. Делаем ставки, откинешься? О… Черт!       Мир почему-то переворачивается. Я слышу глухой стук. Я чувствую этот стук каждой клеточкой тела. И яркий огонек лампы почему-то надо мной, словно солнце.       Оно слепит меня.       Оно греет меня.       Моя рука такая легкая и невесомая, я тянусь к солнцу.       Я хочу погладить его лучики. Когда мои пальцы касаются луча, я ощущаю экстаз по всему телу. Мелкие мурашки вибрацией проходят от пяток до самой макушки.       Моей пустоголовой макушки.       Моего пустого сосуда.       Я был пустым сосудом, что грелся под лучиками солнца. Я пустой сосуд, что впитывает в себя лишь благодать и радость.       Я слышу слова “любовь” .       Я слышу “радость моя”.       Я слышу “останься со мной”.       Лучи греют меня. Благодать наполняет меня. Я наполнен до краев и меня почти разрывает от той эйфории и радости, что я смог впитать.       Я - молекула этой Вселенной. Я и есть радость. Я и есть любовь.       Я и есть любовь.       Я и есть любовь.       Я и есть любовь, слышишь? Слышишь?       - Блять, Кадзуха, ты меня слышишь? Сука ты…       Я слышу.       Я слышу шум волн.       Море внутри меня бушует так сильно, что я не могу удерживать эти волны. Они прибоем разрывают меня. Разбивают сосуд, просачиваясь сквозь трещины под вибрации.       Я есть море.       Я есть - теплое море, что вырывается наружу, и почему-то морю тесно и душно. Задохнуться бы в себе.       Я делаю вдох, а потом спазмом разливаюсь.       Давление толщи воды стало слишком сильным. Где-то в районе пупка и выше, по пищеводу минуя легкие, проходя глотку, сквозь разомкнутые губы.       - Вот так, только не переворачивайся. Сейчас будет легче.       Легче? Разве толще воды бывает легко?       Вмиг я ощущаю тяжесть. Всю ту тяжесть. Земля на 70% покрыта водой. Шесть материков омывается моими водами. Я пускаю вены, сосуды, капилляры в эту жалкую землю. Разливаюсь реками, образую озера, пруды, болота.       Вся моя легкость потерялась среди масштабов. И вся бренность свалилась на мои плечи.       Мои кости ломит.       Тепло спадает с век и я больше не вижу солнца.       Я не трогаю лучи.       Я вижу утреннюю серость, которая воронкой заворачивается, создавая четкую картину. И чувствую, как даже мизинцем пошевелить - преступление. Дыхание восстановить - подвиг.       Но я упрямый.       Я пытаюсь собрать себя по частям, чтобы прекратить быть Вселенной. Я хочу снова стать Каэдэхарой.       - Кадзуха? Ты с нами?       Это Альбедо. Его голос. И я был чертовски рад узнать его. Я очень рад, что я снова человек и вокруг меня люди. Пусть опасные, пусть не самые лучшие, но люди. Мне очень хочется подать знак, что я здесь, но из горла вырывается лишь хрип. Этот хрип вновь кидает меня в сомнения, что я человек. Поэтому я дергаюсь.       Я дергаюсь еще раз.       И еще.       До тех пор, пока не понимаю, что тело дергается непроизвольно.       И я снова сосуд. Мое тело снова сосуд, а я заперт в этом сосуде. Мои веки снова тяжелеют, снова ощущают тепло и я готовлюсь пережить свое приключение заново.       Остатками разума я осознаю, что это не второй раз. И не третий.       - Шестой.       - Что шестой, Кадзуха?       В шестой раз я - любовь. Как материков на планете Земля.       Я молекула, которая создает любовь. Я Вселенная. Одинокая Вселенная, что в вмещает в себе скопление Галактик.       А затем я снова океан. Я тяжелый океан.       В шестой раз за последние 10 часов воображая себя океаном, я блевал под себя. Так и остался лежать на полу. Как свалился со стула, так меня там и оставили.       - Мы сбивали тебе температуру тела всю ночь, но горячка продолжалась. Тебя снова знобило и рвало.       - А нахрена вам вообще целый графин вещества на кухне? Ты же сразу заметил, что мне вставило? Поэтому так перепугался. И где этот уродец.       - Это для него. Это… Расщепляет верумы, чтобы не было так больно. Это все для него.       - Где Скар?       Где же ты? Где тебя снова, сука, носит, когда ты мне так нужен?       Я лежу в выделенной мне комнате. К моим рукам прикреплены катетеры с витаминной капельницей. Альбедо заботливо подключил меня на допинг пакетиками с живительной влагой. Обычно Странника прокапывал, а тут вот меня.       К слову, доморощенный врач явно не горел желанием заботиться обо мне. Было видно по его глазам, как ему тяжело смотреть на меня, как хотелось уйти. Не было прежней снисходительности и улыбки. Лишь презрение.       Однако презрение не мешало ему быть ко мне слишком близко и перебирать мои взмокшие от пота сальные волосы.       - Скар запрещает мне менять длину волос. Теперь понятно, почему.       - Тебе стоит иметь свое мнение.       Словно обжегся. Альбедо словно обжигается то ли от слов, то ли от моего вида в целом и одергивает пальцы. Мне же лучше, терпеть не могу, когда нарушают личное пространство.       - Альбедо, где мой соулмейт?       - Он переживал за тебя.       - Он позволил этому случиться.       - Лишь хотел проучить. Его обидело то, что ты подумал, будто мы готовы тебя отравить.       - Мы что, в школе? Где он?       - Слушай…       С тяжелым вздохом Альбедо сел на край кровати, поправляя на моих ногах одеяло.       - Он придет к тебе. Но сейчас его лучше не трогать.       - Класс.       Дрожащей рукой я тянусь к графину с водой. На этот раз точно с водой. Губы не успевают соприкоснуться с живительной влагой. Графин летит на пол от размашистого точного удара ребром ладони.       Я в недоумении смотрю на Альбедо. А он… Он тяжело дышит. Его щеки болезненно пунцовые. Его зубы сжаты так сильно, что мне кажется, что они вот-вот разрушатся от того, как сомкнута его челюсть.       Я в недоумении, пока он стряхивает воду с пальцев. Пока продолжает яростно расчленять меня взглядом и дышать шумно. Прерывисто.       - Пока ты лежал с пеной во рту, он целовал твое лицо. Говорил, что любит тебя. А я… Сомневаюсь, что ты этого заслуживаешь. Оставь его. Он придет сам, когда будет в норме.       Что-то во мне обрывается в этот момент. Не то чтобы вид раскаявшегося Скарамуччи мог бы меня разжалобить. Не знаю, но сердце пропускает удар.       Я стараюсь не подать вида. Я не хочу, чтобы Альбедо видел, что я на грани тупой улыбки. Слишком интимно.       - Любовники так поступают?       На слове "любовники" я делаю акцент.       - Я бы тебя придушил еще младенцем. Оставь его.       Как же ему обидно. Как же ему обидно, боже мой. Если бы не меня. Если бы Альбедо корчило в трипе, стал бы Скар переживать? Судя по реакции хозяина дома - вряд ли. Тем не менее Альбедо успокаивается. Во всяком случае, ему вновь удается скрыть внешние признаки ненависти. Видимо, не в первый раз сталкивается с такими мыслями и привык. Насколько вообще возможно привыкнуть к чему-то подобному?       Тяжелый вздох. Мой и его. Почти синхронный. Тяжелый, уставший вздох, пока я облизываю пересохшие губы, а он склоняется над обломками графина.       - Я принесу еще воды.       - Сам спущусь.       - Как знаешь. В этот раз набери из-под крана. Второго твоего прихода ни ты, ни он не переживете.       Спорить не стал. Как и с тем, что блондин помогает вытащить иглы из вен и встать с кровати. Хотелось бы послать его, но спускаться с лестницы без помощи также было тяжеловато. Мутило страшно. Тело из стороны в сторону штормит. Альбедо же приговаривает, мол, все пройдет, все скоро пройдет.       Странный он. Взглядом смерти желает, но печется о моем состоянии. Дай ему волю - в яму с волками скинет, но в то же время все пройдет.       - Все пройдет, Кадзуха.       Боится что ли?       Он повторил это раз в сотый, пока я стою на кухне и жадно хлебаю из-под крана воду. Вдоволь напившись, ощущаю себя человеком. Быть человеком, так скажу, лучшее, что со мной было.       Резко обернуться и уйти опять на второй этаж не дает силуэт моего соулмейта за окном. И не только мне. Альбедо вытянулся, как струна, пока также, как и я, ревностно следит за сгорбленным Странником.       - Эй, ты. Агент.       - Ну?       Мы стоим, как два истукана. Две выбеленные статуи за стеклом. Стоим и смотрим на моего соулмейта среди роз. Моего соулмейта, чьи плечи дрожали, очевидно, не от хохота. От того ли я ощущаю тоску на сердце? От того ли тошно? Или отхода? Или все вместе.       - Агент…       - Говори уже.       - Ты хоть что-нибудь о нем знаешь?       - Только лишь то, что он позволяет.       - Вот как.       Черная фигурка среди белых кустов встает с колен. Чуть отходит в сторону, позволяя мне разглядеть гранитную плиту. Мой соулмейт тоскует над чьим-то надгробием. Да так тошно ему, что самому выть хочется.       А еще я скучаю по нему. Настолько привык видеть его рядом, чувствовать его. Но решаю послушать Альбедо и дождаться своего Странника.       Выявить, по кому он плачет и дождаться. Принять извинения, возможно. Возможно, ухмылку измученную, с оскалом сквозь тонну грусти и боли. Принять в свои объятия или лечь под очередным ударом. Возможно все сразу, не знаю.       Знаю только, что скучаю.       Знаю только, что дождусь его сегодня. Или завтра? Или…       Обязательно дождусь.