Behind The Wheel

      Когда я проснулся, Скарамуччи уже не было рядом. Сначала я подумал, что у меня разыгралось воображение. Что ночные объятия - не более, чем моя жажда близости. Однако стоило мне свесить ноги с кровати, как они коснулись прохладной шелковистой ткани.       Это была оставленная им рубашка.       Я не могу сдержать тупой улыбки.       Значит, не приснилось.       Скар действительно плохо обращается с вещами. Да и с людьми, если честно, тоже. Я знаю его не так долго, но по горло сыт его окурками и вечным мусором, который он создает вокруг себя. А как он общается с продавцами или обслуживающим персоналом? О, вы бы видели. Это отдельный вид искусства. Для него, к слову, это в рамках нормы.       Да, он действительно плох. Не могу сказать, что в восторге от того, что моя пассия обожает раскидывать вещи, где попало. Но все же я с трепетом поднимаю шелковую ткань и зарываюсь в ней лицом.       И я вдыхаю запах Скарамуччи.       Мне определенно нравится его запах. Я понял это еще в Челси, просто боялся признаться.       Сейчас я уже не боюсь. Сейчас я обнажил себя до невозможности. До такой степени, что бессовестно утыкаюсь в поношенную рубашку лицом.       Ты стал особенным для меня.       Это не цветы, не свежесть и не сладость. Это та самая терпкость, от которой сносит крышу. Тот самый запах любимого человека. Даже если зачастую мешался с сигаретами или духами, я различал то особенное и важное для себя.       Я делаю глубокий вдох. Я сажусь на жесткий матрас. Мои ноги подкашиваются. Мои глаза снова закрываются.       Я делаю такой глубокий вдох, что в висках начинается пульсация. Я хочу наполниться и забыться.       И я бы действительно забылся. Возможно, я бы снова уснул, но за дверью слышу нарочно грубые шаги.       Побоявшись, что меня могут застукать за весьма странным занятием, откидываю ткань обратно на пол. Клянусь, у меня сердце подпрыгнуло. Ну, как бы я это объяснил? А давать лишний повод поржать надо мной не хотелось.       Дверь в комнату резко открывается. Скарамучча застает меня смущенным, но не пойманным. Вместе с тем я испытываю восторг, что он здесь.       - Проснулся, наконец? Ты проспал завтрак. Альбедо уже накрывает обед.       Он снова выглядит потрясающе. Не могу выбросить из головы его фигуру в тюремной робе и с отросшими волосами. И пусть даже оранжевый был ему к лицу, очередная брендовая шмотка красила не меньше. Чёрный кожаный костюм на голое тело был великоват для подсушенного миниатюрного тела. Но мне почему-то это нравилось. Слишком глубокий вырез обнажал рубцы и стыки срощенной кожи на груди. То, что он больше не скрывал себя передо мной - шаг навстречу. То, что я не придаю этому оттенка мразотности, делает меня также ближе к нему.       - Чего залип, Каэдэхара?       Говорит он с явно наигранной скукой, пока опирается рукой в кольцах о дверной косяк.       - Прада?       Все, что я выдавливаю из себя. Тупица.       - Пять баллов, умник.       - Очаровательно.       - Я?       - В том числе.       Он ядовито скалится, чуть склоняя свою голову вбок. Так механически и не совсем естественно. Но свойственно для себя. Я же, действительно, очарован.       Я хочу его.       - Альбедо будет ворчать, если ты сейчас же не спустишься.       - Пусть. Я не голоден.       Скарамучча не прекращает щуриться в своей манерной ухмылке. Черный грациозный кот. Тихое пластичное чудовище. Как тебя еще описать?       Он медленно ступает по паркету. Набойки на кожаных туфлях не издали ни стука. Еще один очевидный талант. Спасибо, что специально громко протопал перед тем, как ворваться ко мне в комнату.       Держа ладони в карманах, чуть горбится, будто готовится к прыжку. Видимо, чтобы свалить меня. Хотя, я, если честно, уже повержен.       - Хватит сидеть здесь. Ты хотел поговорить, кажется?       - Чем скорее, тем лучше.       Он подходит слишком близко. Склоняется ко мне, пока я почти не дышу. Наши глаза теперь на одном уровне, но я все равно чувствую, как он на меня давит. Это пиздец как задевает мою гордость и топит ее в возбуждении.       Я терплю.       Он чувствует.       Говнюком Скарамучча никогда не прекратит быть.       - Будь паинькой, Каэдэхара. Я к твоим услугам. Но сначала приведи себя в порядок и поешь.       Он оставляет легкий смазанный поцелуй на моем виске. Я же, как зачарованный, всем корпусом тянусь вперед.       Я хочу его.       Я тянусь вперед, к нему. Но он выпрямляется и резко отворачивается от меня. Так резко, что меня будто ледяной водой окатили. И я злюсь. Очень сильно злюсь. Скара, как ни в чем не бывало, идет на выход, пока я с силой ударяю кулаком в сбитое у изголовья одеяло.       - Как легко ты соглашаешься на этот раз, Скарамучча. К моим услугам? Значит, получил, что хотел?       Я так по нему скучаю, Господи. Но его выходки выбешивают меня за секунду. Получается разговаривать с ним только сквозь зубы. Его ответ меня, ожидаемо, не успокаивает.       - Сообразительный мальчик.       - Ты как-то сказал, что, когда я узнаю о тебе все, то уже не смогу уйти. Я все еще толком ничего не знаю. Но уже не могу.       Он весело подмигивает мне и, пробарабанив ноготками по наличнику, скрывается в коридоре, не напрягая себя нуждой закрыть дверь.       - Мы тебя ждем, Каэдэхара!       Я слышу это уже эхом из коридора. А еще, кажется, он смеется.       Ненавижу его.       Обожаю его.       Пиздец как хочу его.       Мой кулак еще и еще втыкается в несчастное одеяло. Будто оно виновато в моем положении и в том, что у меня помимо неразрешенных вопросов нарисовался неразрешенный стояк.       - Сообразительный мальчик.       Я нелепо кривляюсь, по-детски передразнивая ушлепка. Ладно, кажется, действительно пора начинать этот день. Держу пари, сегодня я узнаю много чего интересного.       Мы снова глупо гремим столовыми приборами. Поздний кофе оказался невкусным из-за привкуса мятной зубной пасты. Но мерзкий кофе - это лишь легкий дискомфорт.       Было тяжело, если честно. Тяжелее обычного после всех событий. Особенно, если учесть, что мое тело болезненно реагирует на Скарамуччу. Меня безбожно тянет к нему после тысячи ментальных признаний по ночам в одиночестве.       Я сел напротив поехавшей парочки. Рядом с кем-то из них не рискнул. Мне остается лишь неодобрительно качать головой, ловя их взгляды. Я вообще не понимаю, что за тяга у этих двоих собираться каждый раз для того, чтобы поесть. Еще и в моем обществе. Но Альбедо упорно продолжал накрывать на всех и почти насильно загонять за стол. Будто почувствовав мой взгляд, полный ненависти, он подает голос:       - Что с лицом, Каэдэхара?       - Это обязательно?       - Что именно?       - Вся эта показуха. Эти… Собрания за столом. Ты же ненавидишь меня. А ты, - я тычу пальцем в хихикающего соулмейта, - ты вообще помалкивай. Для тебя это все просто очередной повод поиздеваться надо мной.       На мое негодование Альбедо лишь закатывает глаза. Не зря он носит очки. Думаю, половину таких закатываний я не различил из-за бликов. Все же он не стал меня мучить долгим молчанием.       - Мы семья, Кадзуха. Были ей до тебя. И не перестанем быть. Ты по воле случая стал ее частью. А в семье положено проводить некоторые ритуалы. Это не так уж и сложно, ты просто снова придумал драму.       - Я что, компенсация для вас? И что у вас за семья такая? Вы просто трахаетесь, когда этот, - я снова киваю на Скара, - выходит из тюрьмы.       На этот раз решил ответить Скарамучча. И я снова прилагаю огромное усилие, чтобы не швырнуть в него кофейник.       - А, ты все же подумал присоединиться?       - Ой, все, рот закрой!       Я снова не сдерживаюсь. Точнее, я бы может и сдержался. Понимаю, что веду себя глупо, что снова пал жертвой провокаций. Я бы может действительно сдержался, если бы были лишь слова. Но весь его вызывающий вид и запах, который я услышу за километр. Этот хитрый взгляд, который, клянусь, раздевает меня. Эти тонкие татуированные пальцы, облаченные в кольца, казались мне такими пошлыми и соблазнительными. И его, блять, какого-то черта босая нога, что под столом то и дело водит по моей щиколотке вверх и вниз. Словно оголенный провод в таз с водой окунает. И меня прошибает током. Я вскакиваю с места и, резюмируя средним пальцем, направляюсь на второй этаж.       Заебал.       Спасение бегством приводит меня в комнату Скарамуччи. Она была открытой по беспечности или по умыслу. Уже не так важно. Я все равно хотел сюда попасть.       Здесь все было пропитано им. Каждый миллиметр.       На мгновение я останавливаюсь, жадно наполняя свои легкие. Меня даже не волнует, что вокруг меня черт ногу сломит. Что повсюду пачки, клочки бумаги, разбросанные вещи. Похоже на комнату подростка, хотя я точно знаю, что Скарамучча старше меня, в лучшем случае, почти в два раза. Но тумба у кровати покрыта белой пылью, что въелась в царапины на лаковом покрытии. На ковре раздробленные стеклянные трубочки и несколько пустых зиплоков. Почти допитый Макаллан на столе и окровавленные бинты.       Даже при беглом изучении комната подростка, как по волшебству, превращается в логово Сида и Ненси. Все это я видел неоднократно во времена рейдов на притоны. Мне становится тоскливо от того, что меня окружает настоящее моего соулмейта, но я продолжаю глубоко вдыхать все, что когда-то ненавидел.       Мне удается немного, но успокоиться. Фокус внимания меняется с желания выебать и въебать на желание познать и, наверное, утешить.       Тогда мы стали увеличивать дозировки, и он умирал. Он, вообще-то, очень много раз умирал.       Боже, Скарамучча. Какого хрена с тобой так сложно?       Мои дрожащие ладони растирают пылающее лицо, когда я сажусь в глубокое кожаное кресло и пытаюсь расслабиться. Решаю дождаться Скарамуччу здесь. В конце концов, не прогонит же он меня?       Расфокусированный взгляд глупо блуждает по поверхности стола и цепляется за толстый блокнот в потрепанном переплете. От скуки я беру его в руки, но уже через секунду все мое тело застывает.

      Меня зовут Каэдэхара Кадзуха. Сегодня 4 августа и моего соулмейта жестоко убили. Ему вырезали теменную часть коры мозга и лишили обоих глаз. С этого дня я даю слово, что найду убийцу Томо.

      - Это что, мой почерк?       Это…       Я судорожно перелистываю страницы. Это писал не я. Определенно не я, но… Это мои действия, мои маршруты, мои мысли, мой подчерк.       Мои 9 лет поисков. Мое путешествие. Даллас, Аризона, Огайо, ноль зацепок.       Я в Вашингтоне. Тут мой дом, тут новое убийство, тут ничего.       Но я дома, а Габриель сажает на новые блокаторы.       - Я не вел дневник. Что за хрень?       Мои ладони снова тянутся к лицу. Я пытаюсь скрыть ими гримасу удушающего осознания. Лента, что скрепляет мои волосы, летит на пол, пока пальцы оттягивают волосы от самых корней.       Липкое ощущение беспомощности берет над моим телом контроль. Я не отдаю себе отчета в действиях, когда хлам со стола летит на пол. Когда бутылка виски встречается со стеной и с журчащим звуком укатывается куда-то в сторону, а настольная лампа разбивается вдребезги. Когда я с силой вырываю ящики, что были заполнены фальшивыми паспортами.       - Серьезно? Скарамучча, блять, ты серьезно?       Я перепроверяю каждый. И в каждом на меня смотрели уже знакомые глаза. Уже знакомое бледное лицо. Доминик или Тревор? Грег? Томас? Скарамучча, мать твою. Все эти люди зашифрованы лишь одним лицом. Все это - Странник.       Его голос прерывает мое потрясение. Было бы странно, не явись он на шум.       - Все успел просмотреть? Не забудь проверить шкафы на наличие дополнительных скелетов.       - Откуда это?       Я не узнаю себя. Я не узнаю собственного голоса, когда смотрю на причину всего самого худшего, что со мной происходило.       - Открой последнюю страницу.       - Что?       Истерика в голосе не стихает. Перед глазами все размыто. И нет, это не стигматы. Я уже давно не ощущал отрицания.       Я всего лишь навсего разнылся.       Снова.       Скарамучча невозмутим и сдержан, когда был вынужден повториться.       - Открой последнюю страницу. Пожалуйста.       Я послушно тяну к себе чертов дневник и кое-как дохожу до последней записи. Чувствую, что это меня уничтожит, но упрямо листаю шершавую бумагу.       Голос Скара вновь дает под дых. Он говорит:       - Читай вслух.       Я вообще-то не уверен, что в состоянии, но он настаивает.       - Кадзуха, читай, что там написано. Вслух.       - Сегодня…       Я судорожно ловлю искусанными губами воздух, пытаясь выровнять дыхание.       - Сегодня, 22 сентября, я узнаю имя своего соулмейта. Его зовут… Сэмюэл Микаэль Райден? Что?       Я поднимаю глаза в тот момент, когда он протягивает мне рокс с янтарным виски. Пока я сосредотачивался сквозь слезливое полотно на нереальном, казалось бы, тексте, Скарамучча поднял несчастную бутылку и откупорил ее.       Думаю не долго, осушаю в момент. Жар в глотке и колющее ощущение вкупе с комком слез заставляют прокашляться.       Рука Скарамуччи ложится мне на макушку. Его пальцы вплетаются в мою алую прядь, когда я снова решаюсь поднять на него глаза.       - Почему? Скар?       - Кадзуха, ты же так хотел сам до всего дойти.       - Ты это специально оставил? Ты серьезно меня так, блять, ненавидишь, что я должен был найти эту писанину?       Я не успеваю задохнуться в обвинениях. В глотку снова вливается виски. А потом ее дерет от крика, который я внезапно глушу в ключицах Скарамуччи.       Нет. Не Скарамуччи.       Сэма.       Я измазываю его кожу слезами и слюнями в попытках составить предложение. Он дает мне время своим молчанием. Ждет, что я снова скажу, как сильно ненавижу его. Ждет. когда я совру. А пока я собираюсь с мыслями, подносит к своим губам мою стигматную прядь.       И я не нахожу себе места. Нигде не нахожу себе места в этом мире.       - Ты играешь мной, как вздумается. Эгоистичная дрянь. Я так устал от всего. А ты продолжаешь играться. Скажи… как? Как долго?       Он упрямо молчит. Но его хватка становится крепче. Дает мне понять, что не оставит.       Мне нигде нет места. Никогда не было. Но когда он так крепко меня обнимает, мне, будто бы, становится легче.       - Ты знал, что я лишусь всего. Ты все знал. Ты прописал мой каждый шаг, водил меня, как придурка, за нос.       Я ударяю в его грудь кулаком. Слабо и не так, как он того заслуживает. Я ударяю снова и снова, но какой в этом толк, если он перехватывает мой кулак и прижимает его к своей щеке?       - Я должен тебя ненавидеть. Но почему я так тебя хочу? Почему я?       Я нигде не нахожу себе места, но, пока я цепляюсь за плечи своего соулмейта и, почти сползая со стула на пол, вжимаюсь в него, мне не так страшно.       Меня зовут Каэдэхара Кадзуха, мне 36 лет и я - лучший агент ФБР криминального следственного отдела.       И мне стоит прекратить этим гордиться, потому что Скар был прав. Всегда и во всем. Когда говорил, что я тупой и что я не выдержу всего и сразу. Все, что мне осталось - смотреть в его чистые, непривычно трезвые глаза. Принимая, что это его глаза. Не Томо, а именно его. Читать в них сожаление и боль, которую он разделяет со мной.       Все, что мне осталось - раскачиваясь из стороны в сторону, хвататься за него и прижимать к себе, задавая в очередной раз один и тот же вопрос:       - Скарамучча, почему я?       Сидеть вот так на полу, спиной к спине и раскуривать одну сигарету на двоих. Передавать ему сжатый мокрый от слез фильтр, который он потушит о пол. Потом достанет из пачки новую. И снова закурит.       Сидеть с ним, запрокинув на его плечо голову и терпеть щекотку от коротких подстриженных по бокам волос. Зарываться в них, иногда касаясь кончиком носа его уха.       Сидеть полностью разбитым, но освобожденным. Сидеть близко, ловить ритм сердцебиения своей грудной клеткой. Резонировать с ним. Слушать и слышать его.       Я хочу вырезать этот момент на себе. Прямо под датой нашего первого поцелуя. Скар все говорил и говорил. Я же - не мешал, представлял. И лишь изредка, когда мне становилось особенно плохо, переплетал свои пальцы с его, давая понять, что я все еще здесь.       - Меня зовут Сэмюэл Микаэль Райден и я умер 4 августа 1945 года в возрасте 19 лет, будучи абсолютно пустым. Что значит - “пустым”? У меня не было при рождении ни одного верума в организме.       Так он начал свой рассказ, когда я прекратил нелепое избиение и жалкие всхлипывания. А дальше? Дальше мне оставалось лишь слушать.       Меня зовут Сэмюэл Микаэль Райден и я родился в Хиросиме. Моя мать родилась в Японии. Отец - гражданин США. Они истинные, и в то время им было тяжело реализовать свою связь. Он хотел забрать нас, заранее придумал имя для ребенка. Даже документы сделал, маме поддельный паспорт притащил. Сбежать не успели. Когда я родился, отца расстреляли.       Мы с матерью работали на промышленном военном заводе. Точно не знаю, зачем я там был нужен, ведь был ребенком. Но в то время любая помощь была нужна. К тому же, мы жили скромно, платили не очень много. Подработка была очень кстати. В основном - черная работа, уборка помещений. Когда чуть подрос, доверили встать за станок, который отливал запчасти.       Сколько себя помню, всегда болел. Оказалось, это из-за верумов. Точнее, из-за их отсутствия. Пока у других возникала связь, я просто ждал. По префектуре уже тогда пошел плохой слух о том, что я бракованный. Мама даже дралась с соседями, когда они в очередной раз разносили сплетню. Говорила, что мне просто нужно подождать.       Кадзуха, как думаешь, я достаточно прождал?       Я не успел толком отметить свое 19-летие, как получил сильнейшее воспаление легких. Мама много плакала, я угасал у нее на руках. Лекарств не было, врачи разводили руками. Все ждали, что я умру. Я тоже ждал.       Тогда мне повезло. Точнее, я думал, что повезло. На самом деле, я еще не один раз пожалею о том, что мне удалось выжить.       Слух о моих верумах зашел слишком далеко. Настолько, что к нам в дверь постучал незнакомец. Человек представился Зандиком. Только так его и знали очень много лет. Оказывается, он был каким-то ученым. Я, если честно, тогда не углублялся. Смен на заводе хватало, пытался получить образование, да и здоровье было не лучшее, ну, я говорил уже.       Я просто ждал, что однажды появится мой истинный, и все эти идиоты, что разносили обо мне и моей матери грязь, сдохнут от зависти. Мой соулмейт определенно был бы самым лучшим.       Кадзуха, я не ошибся. Ты действительно потрясающий. О лучшем для себя я и мечтать не мог.       Зандик заинтересовался мной моментально. Обещал вылечить меня. Мать, конечно, принялась в ноги кланяться. Не учла одного - доктор хотел меня вывезти за границу.       Он говорил:       - Япония не обладает необходимыми технологиями.       Она с открытым ртом слушала. А он опять говорил:       - У вас не такая развитая медицина.       Чушь какая, да? Если бы мы с матерью хоть немного думали мозгами, быть может ты был бы счастлив сейчас, Кадзу. Да и не только ты.       Говорил, что мне нужно в Индию, представляешь? Я тогда подумал, круто, Ганг. А что я знал про Индию еще? Да ничего. Я вообще неучем был. Мать тоже. В общем, нас развести было легко. Ну, и, ко всему прочему, Зандик был моим последним шансом. На момент моей перевозки я уже был лежачим.       Кадзуха, все, о чем я думал - это встреча с тобой. Хотя бы перед смертью. Так мне хотелось почувствовать связь.       Нас обманули. Я умер 4 августа 1945 года в 14:44 за тысячи километров от родины. Но мое тело смогло самостоятельно перемещаться уже 6 августа. В тот день не стало моего дома. Не стало матери. Вашингтон объявил о сброшенном “Малыше”. В тот день не стало Сэмюэла Микаэля Райдена.       Я уверен, что мама умерла быстро. Даже не поняла ничего. Наверное, стояла за станком. Думала о том, как там ее непутевый сын. Я позавидовал ей, потому что 4 августа мне трансплантировали новое сердце какого-то несчастного. Я даже имени его не знал. Как оказалось, в этом не будет никакого смысла.       Мы все привыкли, что людей называют неполноценными. Всегда было так, что у человека есть другой человек, и они сливаются в единое прекрасное целое. Так вот, Зандик говорил, что я идеальный. Я полноценный. И что я - его лучшее открытие. К его счастью, я еще и умирал. Тем самым смог стать живым подтверждением всех его теорий и экспериментов.       Кадзуха, о таком не говорят. А если что и обсуждают, то исковерканное. Поэтому ни один маньяк-экспериментатор не добился успеха, если вдруг решался покромсать людей. Соединить верумы двух людей в одной оболочке? А затем подобрать другую комбинацию? И так раз за разом. Вроде в такой интерпретации дошло. А, ну, и что эксперимент провалился. Это сказали для того, чтобы всякие неучи не пытались лезть в эту сферу. Что за извращенство, да?       Только вот “гении” медицины и амбициозные теоретики все равно пытались. Они не знали, что это не сработает, если у человека уже есть истинный. Нужен именно сосуд. Таким сосудом стал я. Ты бы видел восторг Зандика, когда я очнулся.       Записывай, Каэдэхара. Диктую тебе дикий рецепт. Тебе нужен пустой сосуд. Лучше всего подойдет человеческая плоть. Обязательно живая! Это главное условие. Как много пустышек ты встречал за свою жизнь? Я ни разу.       Так вот, ты берешь сосуд и ни в коем случае не соединяешь в нем верумы обоих несчастных, нет. Это даст уже знакомую всем реакцию и страшную городскую легенду на выходе. Сгинувшие в стигматах трупы, нам же не это нужно? Мы ищем бессмертие. Я тебе не говорил? Да, он искал не долголетие. Ему всегда нужно было больше. Ему нужно было бессмертие.       В сосуде должно быть определенное количество верумов. Все высчитывается по пропорциям тела, показателям веса. В последствии будем приплюсовывать выветрившиеся частицы. Сосуд был жив в 19 лет. Значит нам нужен 19-летний донор. Ту часть тела, в которой находятся верумы, важно переместить именно в то время и в тот день, когда проводилась первая трансплантация. Иначе случится непоправимое.       Зандику снова повезло, когда на второй год моего существования у него под рукой оказался подходящий донор. Тогда он почти на минуту задержался, и я лишился обеих ног. Они были поражены так сильно, что пришлось ампутировать. Да, следующий год в коляске я не забуду никогда.       Ввиду таких манипуляций один соулмейт покрывался стигматами и либо пытался жить, либо убивал себя, как это происходило почти всегда. А во мне сохранялась жизнь. Мне же ведь никто не давал умирать. Хотя я пытался, правда.       Кадзуха, ты спрашиваешь, почему ты? Если бы ты знал, сколько раз я задавал себе этот же вопрос.       Такое вот обновление моего тела привело к тому, что из изначального сохранилось лицо, так как на этом участке верумы встречались реже. А еще шея и одна рука. Забавно, я мог стать ходячей статистикой по встречаемости верумов. Если тебе интересно, то чаще всего мне пересаживали печень и правое легкое.       Конечно я не старел. Тело вырабатывало просто ужасающую регенерацию, что приводило моего безумного доктора в неистовый экстаз. Так проходили года, затем десятилетия. Мы переехали в США, когда в Индии начали проводить проверки относительности деятельности доктора. Туда приехал такой же энтузиаст, как и ты. Сайно его звали, кажется. Ох и побегали мы тогда от него.       С тех пор Зандика не существовало. Именно из-за Сайно пошел слух о таких вот работах. Ну, и легенда сложилась, мол, вот, был такой ученый.       С тех пор есть он. Дотторе. Главный воришка детишек и их кусочков тел. И я, безымянный сосуд, некогда Сэмюэл.       Он с завидным упорством выкачивал из меня спинномозговую жидкость. Ты знал, что там сосредоточено большое скопление реакций от верумов? Вкалывал это дерьмище в себя почти ежедневно. А сколько бабок он заработал, ты бы упал в обморок. Я и цифр таких не знаю.       Дотторе работал на Штаты. Власти так стремились занять первенство в холодной войне, что не брезговали использовать его открытие в качестве добавок и в разработке стимуляторов в рамках биологического оружия. Ты знал, что в новомодные препараты, которые ты принимал, входит частичка умерших? Да-да, ты принимал меня. Романтично? Согласен, просто отвратительно.       Дотторе не старел. Я навсегда оставался 19-летним. Исчезновение подростка раз в год было не таким примечательным событием, как оказалось. Сам понимаешь, время такое было. Не самое спокойное, после войны. Но Дотторе все равно оставался скрупулезным, у него был заготовлен список жертв на несколько лет вперед. Он просматривал лучшие кандидатуры, чтобы продукт на выходе был идеальным.       Короче говоря, то, что умрет Томо, я знал задолго до его смерти. Со временем набрался целый штат, который включал в себя ученых, врачей, несколько военных для охраны территории и агентов ЦРУ на побегушках. По поручению Дотторе они следили за каждым ребенком, который впоследствии вшивался в меня. А, еще этот псих завел несколько подопытных забавы ради. Догадался, о ком я?       Альбедо, да. Этот засранец ничего тебе не рассказывал? Дай угадаю, там было что-то типа “это не твое дело”?       Ха-ха, да, это в его стиле.       Моё знакомство с Альбедо, Дурином и Двалином было знаковым событием. Тогда им было лет по 10, кажется. Несмотря на то, что с момента моего рождения прошло много лет, и по меркам человечества я был уже взрослым мужчиной, мое заточение и постоянные опыты над телом запечатали во мне обыкновенного подростка. Три брата были первыми, с кем я заговорил спустя много лет.       Мы жили в одной общине среди потенциальных доноров и помощников Дотторе. Но знаешь, после переезда в США дышать стало легче. Нас не выпускали в городскую среду, постоянно следили, но мы убегали в лес, играли, читали друг другу книжки. Они росли, я оставался 19-летним. Но мне было с ними интересно.       Почему они там оказались? О, ты слышал что-нибудь о триединстве? Нет? Конечно, ведь братья, как и я, были особенными. По-своему, но не такие, как остальные люди. Они были соулмейтами друг друга. Им никто не подходил, кроме них самих. Помню, как был момент, что Дотторе уделял им все внимание, пытаясь разгадать их природу. Они стали очередным открытием для него. Хоть, в последствии, и не оправдали его надежд.       Для меня они стали настоящей семьей. Были мне дороги. Такие же оторванные от реальности дети, которые по воле судьбы стали частью масштабного эксперимента. Чушь какая-то. Мы просто хотели жить.       На дворе были 60-е. Меня также каждый год перешивали, но я относился к этому, как к само собой разумеющемуся обстоятельству. И в целом, нам тогда жилось хорошо, насколько это вообще возможно. Дотторе запасался моей жидкостью, его влияние было обширным, а производство препаратов и биологического оружия делали нас и нашу общину неприкосновенными. Помимо этого он начал дополнительные связи с картелями. Меня и ребят давно уже не запирали в уединенных комнатах. Раньше я видел только белые кафельные стены и окровавленную койку. Но все изменилось. Опыты по регенерации прекратились. Нам выделили дом, представили к нам, слежки ради, несколько человек. Кормили отлично, даже купили телек. Цветной телевизор для человека, который был рожден в 20-х, представляешь? У меня мозг взорвался.       60-е, да. Хиппи, протесты, любовь, The Beatles, вестерны. А еще тонна наркоты. Она потом еще обязательно сыграет свою роль. Насмотревшись на яркие картинки, мы начали обдумывать побег.       Кадзуха, мне все еще было 19. Мое тело не менялось, я толком не развивался. Дотторе было удобно оставлять меня подростком. А ребята… они взрослели. И когда им исполнилось 20 лет, мы совершили первый побег. Дух авантюризма зашкаливал. Накануне мне приснился странный сон. Настолько странный, что я прекрасно помню его спустя 36 лет.       Мне снился ребенок. Как он рождается у матери. Такой крепкий, отчаянный. Он очень громко кричал, когда сделал первый вдох. Его крик разбудил меня посреди ночи. Я тогда не понял, что к чему. Мне вообще сны не снились. Тогда я никому ничего не рассказал. Любая странность и изменение в моих ощущениях - прямая дорога к цепям, койке и исследованиям наживую. Я испугался, но в то же время почувствовал себя связанным.       Мы были идиотами, которые насмотрелись фильмов. Вчетвером вырубили охранников, которые нас пасли, привлекли внимание, но все же сбежали. Бежали далеко, но у нас отличная скорость и выдержка. Мы были особенными. Только когда мы вышли на шоссе и поймали попутку, я осознал. Я все осознал, Кадзуха. Тогда мы вчетвером поклялись, что выберемся. У нас появилась общая цель.       В тот день я выкурил свою первую сигарету. Мне, если честно, не понравилось. Но я подумал, раз уж я умер от воспаления легких, а теперь бессмертный, то могу вдоволь поиздеваться над своими органами. За то, что они когда-то поиздевались надо мной. Еще мы впервые сходили в кино, выпили пива, скурили целый блок сигарет, облазили почти весь штат. Короче, делали все то, чего нельзя. Но это был лучший день в моей жизни.       Конечно же нас поймали. Дотторе был взбешен. Он говорил:       - Сэми, ты опасен для общества, ты опасен для братьев, ты плохо на них влияешь.       Он говорил, что я должен бережно относиться к себе, что я единственный такой. Он говорил это, пока вырезал мне легкие, чтобы сменить на чистые. Говорил, что я не могу позволить быть себе таким беспечным и загрязнять себя. Он же так старается.       У братьев не было такой регенерации. Не спрашивай, как он об этом узнал. Тебе не понравится. Поэтому их он просто запер в качестве наказания. Отделались испугом.       Я лежал на кушетке, у меня во рту был сигаретный привкус. Я все чувствовал, я был в сознании. Я сращивался очень быстро, поэтому Дотторе меня отчитывал и заново разрезал, чтобы завершить свою “чистку”.       А я что? Глотал слюни с горьким кроваво-табачным вкусом, просил прощения и говорил, что больше так не буду.       Я, вообще-то врал.       Я, блять, буду. Еще как буду.       А еще, чтобы не сойти с ума, я вспоминал о своем странном сне. Где неизвестная женщина рожала ребенка. Мальчика.       Это мне помогало.       Альбедо тогда сказал, что никаких вылазок больше не будет. Он всегда был самым послушным. Я, Дурин и Двалин не согласились с ним. Мы же пообещали друг другу. Я, может быть, часто врал. Но им - никогда. И если мне придется снова лечь на “чистку”, то я все равно попробую убежать. Так им и сказал тогда.       Но, Кадзуха, мы были ужасно глупыми. Сильными, особенными. Я так вообще, считай, бессмертный. Но безбожно глупыми.       Тогда мы начали разрабатывать план. Сидели в своем доме на втором этаже и секретничали. Общались на выдуманном языке, потому что знали, что нас подслушивают. Вместе с тем, учились. Через книжки узнавали о том, что за пределами нашей тюрьмы. Вылазка в город поразила нас. Мы мечтали сбежать из Америки, чтобы поразиться миру еще больше, чтобы познать, насколько он огромный. Жизнь в общине после глотка свободы стала для нас невыносимой.       Учиться мне было легче, чем другим. Когда в меня попадали чужие верумы, я приобретал часть способностей того человека. Я же тебе говорил, Кадзу. Я гений. Мне легко было изучить себя, свое тело и тела своих названных братьев. Моя память окрепла, я с легкостью запоминал и воспроизводил информацию. Языки усваивались все охотнее. Больше всего мне полюбился французский. А еще мне очень нравилась литература. Я зачитывался, пока Альбедо проявлял тягу к химии. Сидел там над своими пробирками и сворованными из лаборатории химикатами. Здорово тогда получал от Дотторе, если его ловили на этом. Но продолжал. Он упертый очень. Дурин обожал рисовать, а Двалин ладил с математикой и физикой. Постоянно что-то чертил, мастерил. В отличии от меня, с моими украденными способностями, они развивались самостоятельно. Я всегда считал их крутыми.       Кадзуха, ты спросишь, снился ли мне тот ребенок? Да. С каждым годом все чаще и чаще. Я наблюдал за его взрослением, прелестный мальчишка. С белыми волосами, они чуть волнились. Твоя мама не любила, когда ты носил короткие стрижки, да?       Мхах, ты не понял, что это был за ребенок? Я тоже не сразу понял. Но, Кадзуха. Это ведь бы ты. Я не был пустым, понимаешь? Такого не бывает. Просто… мой соулмейт должен был родиться позднее.       Дотторе ни о чем не знал. В моем организме ничего не менялось. Будто все это - лишь плод моего воображения. Казалось, что кроме снов меня с тобой ничего не связывало. Но я точно знал, что это не так. Что однажды ты тоже почувствуешь меня. И что тогда все поменяется.       Ты мне снился, милый Кадзу.       Снилось, как ты впервые пошел. Как радовались твои родители. Как ты забил свой первый гол.       Снилось, как тебя дразнили за твои прекрасные волосы и твой разрез глаз. Я, вообще-то, тоже метис. И мне было обидно за тебя. Тогда я думал, что, вот сбегу, и надаю этим придуракм.       Да… Я знал твое имя и как ты выглядишь. Но где ты был? Понятия не имел. Когда тебе было 14, ты впервые поцеловал его. Это мне тоже приснилось. Я проснулся в холодном поту с чувством утраты.       Лицо Томо, я видел его. Я узнал его. И я не мог поверить. Мне казалось, что ты меня дождешься, но я видел, как в тебе стала расти побочная связь. Это все казалось мне таким неправильным. Мне было плохо. Каждый раз, когда ты мне снился, был с ним. Кадзуха, мне было так плохо, когда вам было по 17. Помнишь, как он лишил тебя девственности? Как его грязное, ненавистное мне тело слилось с твоим.       Он трахал тебя под собственное сопение. Кажется, ты тогда и звука не издал. Тебе хоть вообще понравилось?       Малыш, давай я покажу тебе, как нужно соединяться со своим истинным? Хочешь, я отдамся тебе под Depeche Mode?       Тогда ты думал, что все идет так, как должно идти. Что Томо тебе предначертан. Но я знал, что это не так. Что это ошибка в коде Вселенной. Что это обман. Великий обман.       И я ненавидел Томо.       Я ждал его 19-летия.       Я ждал его смерти, как никто другой.       Проходит еще какое-то время. Мы продолжаем учиться и отшлифовывать план побега и дальнейшей жизни. Были еще попытки сбежать, но все реже. Зачастую они делались ради разведки. Нами было принято решение завоевать доверие Дотторе, поэтому не злоупотребляли. Даже когда он начал часто выезжать из общины, мы оставались на месте и ждали. Показывали свою преданность, насколько это было возможно. Но с каждым днем, с каждым сном о тебе, Кадзуха, я желал покинуть то место все сильнее. И не только ради похода в кино.       Однажды я пришел к нему в кабинет. Это было за неделю до смерти твоего соулмейта. Доктор даже головы не поднял. Просто спросил, что мне нужно.       - Я хочу наружу.       - Зачем? Если нужно, мы привезем еще книги. Или вам нужны новые игры? Составь список и…       - Нет. Я хочу наружу.       - Сэмюэль, мы, кажется, это уже обсуждали.       - Я знаю. Но мне душно.       Тогда он посмотрел на меня, но как-то иначе. Не как на свою работу, а как… на человека? Он спрашивает, не случилось ли у меня чего? Хорошо ли я себя чувствую?       - Ничего не случилось. Просто я хочу наружу.       Не знаю, что тогда повлияло на его решение, но уже через неделю мы с ним сидели в его машине. Братьев он с собой не взял. Сказал, что раз пришел только я, то значит им нормально.       Поехавший подумал, что мне будет интересно понаблюдать за тем, как они забирают кандидата. С видом умалишенного он рассказывал мне о какой-то чепухе. А мне было интересно совсем другое. Мы ехали в Вашингтон. Так я, наконец, узнал, где ты находишься.       Дотторе все никак не мог заткнуться. Говорил, что меня ожидает интересный опыт.       - У этих мальчишек множественные верумы. Оба глаза и теменная доля. Может быть нам хватит их на несколько лет?       Ненавидел, когда мне вскрывают голову. Во всех смыслах. Но пришлось проявить наигранный интерес.       Это был конец июля. У вас были каникулы. Кадзуха, вы тогда, вроде, в поход собирались? Я увидел тебя краем глаза. Наконец, не во сне. Вообще-то Дотторе сказал мне следить за Томо. Но я вдоволь насмотрелся на него через сны. Нет, я определенно не хотел смотреть на него. Лишь на тебя.       Ты вырос очень красивым парнем. И волосы красиво завязывал. Еще мне нравилось то, каким ты был милым и простым. Мне вообще все в тебе нравилось.       Я, наконец, услышал твой голос без искажений. Я так сильно никогда не любил. Даже названных братьев. Пока я тебя не видел, пока ты был наваждением, они были на первом месте.       Но, Кадзуха…       Мы сидим в машине. Я и Дотторе. На проезжей части. Он для вида раскрыл карту. А потом появилась большая компания подростков среди которых был ты.       - Эй, вам нужна помощь?       Ты постучался в окно. Стучал быстро и резко, в ритм моего сердцебиения. Я испугался, вжался в сиденье. Твой голос был необыкновенным.       Дотторе лживо улыбнулся тебе. Сказал, что все в порядке. Что немного заплутал, так как не местный.       - Везу сына в больницу.       - О… Надеюсь, все будет в порядке. Вы проделали ради этого долгий путь.       Ты, наверное, этого и не вспомнишь уже. Слишком много потрясений для обычного человека случилось уже после. Да и не такая значимая встреча. Но это был наш первый прямой контакт. Ты тогда заволновался из-за меня. Хотя я, по сути, был для тебя чужаком. Наверное, я выглядел напуганным птенцом. Ты предложил мне воды и спросил, в порядке ли все со мной? Я ничего не ответил тебе.       Что ты чувствовал тогда, Кадзуха? Жалость? Интерес?       Я чувствовал любовь.       Вы услужливо наперебой начали подсказывать дорогу до города. А потом скрылись в лесу. Дотторе меня спрашивает, как он мне. Он о Томо, конечно же. Я отвечаю, что восхитительный. И я, разумеется, говорил о тебе. Все было только о тебе. Моя жизнь, в целом, стала только о тебе.       Я стал ждать. Снова стал ждать. Я с рождения жду, мне не сложно. Хотя смерть Томо, признаюсь, ждать было тяжело. Хотелось быстрее избавиться от него. Дотторе еще никогда не видел такой готовности от меня, когда пристегивал нас к койкам. Псих реально думал, что во мне проснулся его нездоровый азарт.       Тот день становится для тебя фатальным. Для меня тоже. Мы были, наконец, связаны. Кадзуха, уже не просто моими ощущениями и снами. Теперь уже серьезно.       Ты продолжал мне сниться. Все твои истерики, попытки самоубийства. Тогда я начал вести дневник. Забавно, я так вникал во все, что происходит, что неосознанно скопировал твой почерк. Мне казалось, что этот дневник, который ты найдешь у меня на столе спустя много лет, действительно твоя собственность. Я хотел иметь от тебя хоть что-то материальное. А еще я знал, что ты не умрешь. Ведь, по сути, твой настоящий соулмейт был жив. Тебе ведь не о чем было переживать, да? Но каждый раз, когда ты хотел перейти черту, я кричал вместе с тобой. Я так сильно хотел тебя обнять, Кадзуха. Сказать, что все будет хорошо, что ты справишься. Что мы справимся. Но я не мог. Пока еще не мог.       Проходит еще время. Я вижу, как ты пытаешься разобраться в том, кто сделал это с тобой и поступаешь в Академию. Не вспоминаешь ни разу о нашей встрече. Хотя я перед сном вспоминал твой голос и твои глаза ежедневно. Тогда они были еще карими. Но стигматы, знаешь, тоже тебе идут. Я нахожу это особенным. Доказательством того, что ты выжил ради меня, не осознавая этого.       Тем временем Альбедо, Дурин и Двалин стали уже совсем взрослыми. В чем-то я перестал успевать за ними. Мы продолжали друг друга дополнять, быть семьей. Они с ужасом смотрели на меня, когда я запирался в комнате. Я умолял их молчать. Они умоляли меня кричать потише и рассказать обо всем Дотторе.       Но я молчал. Ведь тогда тебя убьют, если он об этом узнает. Я запрещал братьям трепаться. Но ты, Кадзуха, ты такой упрямый. В этом вы с Альбедо похожи. Ты, наверное, даже преуспел в этом.       Господи, как же ты стал ненавидеть меня. Того, из-за которого твой ненаглядный Томо больше не мог быть рядом с тобой. Твое отрицание уничтожало меня. Братья не знали, что делать, пока мой обожаемый химик не додумался соединить проклятые верумы с C9H13N. Только тогда мне стало легче. Немного легче. Но появилась зависимость. В дальнейшем в ход пойдут другие соединения. Я жрал все, что блокировало нашу связь, не переставая любить и желать тебя всем сердцем.       Дотторе не стал рисковать мной и на следующий год после Томо все равно искромсал меня. Подростки продолжали пропадать, я каждый год подвергался замене. Но кое-что изменилось. Я стал меняться. Не так активно, но спустя несколько лет Дотторе увидел, что мое тело все же изменилось. Перестало быть подростковым. С тобой я начал медленно, но взрослеть, Кадзуха.       Он не знал, что так повлияло на мой организм. Новые опыты, новые копания во мне, в себе. Он ни о чем не знал. Иногда продолжал таскать меня на вылазки, когда присматривался к отобранным донорам. Спрашивал моего одобрения. Меня тошнило от всего этого.       Я знал, что верумы Томо прижились во мне и пустили корни, что мне не нужно обновления, я не сгнию. Тогда пропала последняя причина оставаться рядом с поехавшим ученым. Мы снова начали покидать общину, но уже осознанно. Дурин подготавливал паспорта, мы с Альбедо оформили на поддельные документы новый дом. Этот, в котором сейчас находимся. Вообще-то здесь ничего не было, но мы наняли от третьего лица бригаду рабочих, которые построили нам жилье. Двалин здорово помог с проектом, кстати. А еще он сбывал товар, который производил Альбедо. Пришлось это делать, постоянно воровать у Дотторе мы не могли.       Тогда все пошло, как по маслу. Мы готовились покинуть свою обитель. У нас стал скапливаться капитал, наших знаний хватало, чтобы переехать в другой штат и даже планировать побег в другую страну.       Вместе с тем, я представлял, как заберу тебя.       Прости меня, Кадзуха, я был таким слепым идиотом. Да, я называл тебя тупым. Для меня ты навсегда мальчишка. Я с трепетом и восхищением смотрел на твои капризы. На то, каким взрослым ты стал, как хочешь сам докопаться до всего.       Но тупой тут только я.       Я смел думать, что ты меня примешь так легко. Будто никаких ужасов с тобой не произошло по вине того, что я родился на полвека раньше. Я правда был слеп. Я думал, что чувствуешь то же, что и я. И весь этот синдром отмены истинным - это временное заблуждение.       Прости меня.       Кадзуха, мы не успели. Однажды Дотторе отвел братьев в операционную. Он много лет растил их, изучал, но никогда не делился планами на их будущее. Вернулся только Альбедо.       - Он сделал меня полноценным. Сэми, я теперь полноценный.       Вот что он сказал мне в тот день. Дурина и Двалина не стало. На сердце Альбедо красовался шрам, который никогда не заживет. Их соединили.       - Он сказал, что я стану твоим донором, когда мы сравняемся по возрасту в физиологическом плане. Он… он сказал, что, возможно, это поможет тебе восстановить бессмертие.       Так мы потеряли братьев. В тот день он не плакал. И с тех пор больше никогда. Он стал тихим, учтивым, но я знал, что внутри него жажда разнести весь этот ебаный мир.       Я тоже злился. Тогда я очень сильно разозлился. На себя, в первую очередь. Все это дерьмо снова произошло, просто потому что я выжил.       Я так разозлился, что убил всех, кто был причастен. Только Дотторе удалось спастись. После проведенной операции он уехал.       Регенерация была ослаблена, но я все еще не мог умереть. А еще я сильный. Я очень сильный, Кадзуха. От тех людей ничего не осталось.       Скорбь был слишком велика и мы не были удовлетворены смертью обидчиков. Зато у нас появился шанс сбежать. Я помню, как его шрам кровоточил всю дорогу. Как я каждый раз заштопывал хирургический шов. Всю жизнь нас преследовали окровавленные пеленки и бинты. Мы были глупцами, когда решили, что сможем наебать Богов. И были наказаны за излишнюю самоуверенность. Скрывались по штатам в грязных хостелах, пока не убедились, что окончательно запутали следы. Только тогда мы въехали в наш дом. Альбедо продолжал варить наркоту. Часть сбагривал Родригесу за огромные бабки, часть скармливал мне. Ведь с каждым годом ты ненавидел меня лишь сильнее.       Мой домашний химик не выходил, обычно на встречи сбегал я. Мы не хотели раскрывать, что работаем вдвоем. Когда Дотторе нападал на мой след, я скрывался в Райкерсе. Альбедо меня вытаскивал, стоило погоне затихнуть.       Мы начали вместе спать. Лишили девственности друг друга впервые в этом доме. Когда нам стало особенно дерьмово. Это было странно, мы столько лет провели вместе. Целую жизнь, без малого. Но нам было так пусто, что мы попробовали слиться. Нам понравилось.       Не знаю, как ему, но мне точно понравилось. Я и не думал, что так сильно смогу полюбить секс и просил больше, чем он мог дать. Физическая близость стала моей очередной зависимостью. Вкупе с моими другими проблемами это доставляло нам много неудобств. Но когда я бегал по шлюхам, я ни о чем не жалел. Кроме одного: это все еще был не ты.       Тогда я стал часто задумываться о том, что было бы круто переспать с тобой, Кадзуха.       Я думаю, никто не смог бы утолить мою жажду, только ты. На это Альбедо сказал, что нам никто не нужен, что нам надо бежать из страны вдвоем.       Я не соглашался.       Он снова меня трахнул.       И снова.       И снова.       Чтобы я больше не сбегал от него к другим.       У него все равно ничего не получилось.       Я выслеживал тебя, снов мне было давно мало. Это все чертовски мешало скрываться, но было сильнее меня. Я мечтал, чтобы ты меня нашел. И тогда я начал убивать, но уже своими руками. Теория уже давно подтвердилась, верумы мне больше не нужны. Но нужны были трупы каждое 4 августа. Дотторе продолжал меня искать, а я разыгрывал для тебя представление, заводил тебя в разные штаты, продолжал твое расследование. И бесил своего уже единственного названного брата. Нам приходилось растворять трупы в кислоте, чтобы никто не нашел. Запах и зрелище так себе.       Я знал, что ты идешь за нами, что ищешь. Знал, что тебе не позволят далеко зайти, но в то же время старался уберечь. Иногда мне становилось скучно, и я оставлял различные подсказки. Меня это веселило, прости. Снова прости.       И вот Челси. Я сказал Альбедо, что снова иду тебя искать. Он меня отчитал, но знал, что у него не получится остановить меня. Поэтому Челси.       Ты сидишь со своим дружком в баре. Думаешь о том, почему твои глаза слезятся и почему тебя так мажет. Как слепой котенок. Я почти потерял рассудок, когда попробовал на вкус твои слезы. Меня ни от одного вещества так не вштыривало. А потом ты задаешь слишком много вопросов.       Снова и снова.       А я налюбоваться на тебя не могу. Я, наконец, непозволительно близко. Я дождался. Слежу за тем, как ты ходишь по темноте, не понимая и не в состоянии сложить 2+2.       Твое отторжение было слишком велико. Я не мог признаться и вывалить все сразу. Мне нужно было, чтобы ты привык ко мне.       Кадзуха, мне нужно было, чтобы ты полюбил меня, ведь я и есть твой настоящий истинный. Томо - ошибка системы. Просто похожий набор клеток, не более. Этот человек выиграл лотерею. И был убит, потому что нехуй занимать чужое место.       Ну что, Кадзуха, готов ли ты полюбить меня?       Я чувствую, как сильно ты меня хочешь. Как тебе сложно, как тебе страшно. Я знаю, что ты зависим от меня также, как и я от тебя. Но, Кадзуха, готов ли ты дать мне нечто большее, чем секс и поцелуи? Готов ли ты отдать мне себя? Полностью.       Сейчас, когда мы лежим с тобой на грязном полу, я каюсь во всем и прошу прощения. Кадзуха, умоляю, я так долго тебя ждал. И если ты будешь противиться, если твои принципы слишком велики, то вот он я. Я обезоружен. Ты можешь убить меня прямо сейчас. Только целься сразу в голову, умоляю. Я не буду сопротивляться.       Но тогда все будет зря.       Сможешь ли?       О, Кадзуха. По глазам вижу, что нет. Зачем ты держишь этот грубый осколок у моего горла, пока так сладостно меня целуешь?       Я хриплю тебе на ухо, пока мои губы не заняты твоим ртом. Пока ты роняешь на мое лицо слезы и снова безуспешно пытаешься меня убить.       - Je t'aime, Kazukha. T'es la meilleure chose qui m'est arrivée.