dear diary

ужин с уиллом представлялся генри некой передышкой. все же им правда не удавалось в последнее время посидеть и поболтать о чем-нибудь отвлеченном лишь вдвоём, работа и семья отнимали эти маленькие моменты единения, хоть и предлагали взамен неплохую альтернативу.  в общем, эмили был рад отдохнуть в компании старого друга, тем более тот был настойчив и слёзно клялся, что все пройдёт идеально, несмотря на их общую платоническую любовь находить себе приключения на задницу. уилл выглядывает из-за двери с недоверием, демонстрируя лишь растрепанные волосы и округлённые изучающие глаза:        — не ждал тебя так рано.        — джейн и чарли отпустили пораньше, пришлось пообещать им обеим бесплатную пиццу. — кратко усмехается генри, распахивая дверь и по-хозяйски проходя внутрь, игнорируя тяжелое тихое фырканье из уст товарища. тот выглядел взлохмаченным и уютно-домашним, на нем болтался побитый жизнью и маслом фартук, да растянутая футболка, которая выполняла свою роль лишь на бумажке-бирке, ибо свободно оголяла большую часть ключиц.        — главное блюдо почти готово, ты можешь уже присесть, — афтон смущён как-то странно, постоянно поправляя непослушные волосы и ища карманы, где можно будет спрятать тонкие руки, которых на домашних штанах, понятно дело, не было, — я бы хотел нарядиться, но, думаю, сейчас без разницы.        — находись в том, в чем тебе комфортно, — с серьёзным лицом отвечает ему генри, начиная что-то подозревать, — почему так волнуешься?        — мы давно не собирались, — привычно отговаривается от внутренних демонов уилл, и показательно машет рукой, мол, не забивай себе голову, (зная, как генри любит это дело), — можешь сразу на кухню проходить.  и сам сразу скрывается где-то в глубинах дома, не давая гостю засыпать его ещё миллиардом вопросов и превратить эту встречу в прием психолога, которых афтон, к слову, презирал всей душой и считал их профессию самым дном, на какой-то своей пирамиде работ. себя он, конечно же, ставил превыше всех. за раздумьями эмили успевает пробраться на кухню через небольшой бардак в коридоре, видеть который было уже привычным делом, по пути он скидывает с себя бурый пиджак и наплевательски сминает его в руках, не находя пока лучшего места. на кухне, в отличие от всего дома, светло, на столе стоит пара белоснежных выдраенных начисто тарелок, бутылка хорошего красного вина, от вида которого все мозговые процессы сразу отключаются, и.. стоп, это зажженная свечка? генри не мерещится? но, нет, для деменции он слишком молод, а для галлюцинаций уже староват, так что этот тонкий белый фитиль, прогоревший на свою добрую четверть, и впрямь занимал своё заслуженное место на столе. за то время, пока эмили пытался соединить все доступные ему предметы в единую картину, откуда-то сбоку вылез афтон, успевший  немного причесаться и переодеть футболку на более ухоженную, чья темная зелень в цвете напоминала зыбучее болото и ещё, да, его лицо было красное, как только распустившийся мак в поле.        — я пытался приготовить карбонару, но блядский желток так и не смог нормально связать соус, так что, — он с заботой услужливой мамочки бросается к плите, стараясь спрятать лицо, копошится там несколько секунд, а затем разворачивается обратно, уже со сковородкой, — как есть. можешь не стоять в проходе, я не подкладывал кнопку на стул.  такая простая шутка вмиг разряжает всю атмосферу, генри немного теряет бдительность и расплывается в улыбке, усаживаясь за стол.        — а в колледже ты любил так делать. ты говорил, что хочешь воссоздать северную корону на заднице преподавателя по физике.        — я уверен, что был близок к успеху. — уилл тоже расслабляется заметно, эта ненормальная краснота потихоньку отпускает его лицо, и он осторожно раскладывает недурно пахнущую горячую пасту по тарелкам. вечер обещает быть длинным и интересным.        — я рад, что решил познакомиться с тобой тогда. — у афтона голос тихий и томный, как разливающееся по бокалом вино, что вкупе с горящей свечкой создаёт определенную атмосферу, название для которой эмили пока не мог придумать.        — я считал тебя самым законченным эгоистом, с которым невозможно будет наладить диалог, — генри благодарно кивает в ответ на протянутый напиток, и делает крупный глоток, — но я тоже был рад узнать тебя поближе.        — ты был гребанным сталкером с обостренным чувством справедливости, но я же молчу. — хитро усмехается уилл, поправляя собственную шевелюру и со странным огоньком между тонкими узорами серебристых глаз, пробует своё же блюдо. эмили зеркалит его движение неосознанно, но с удовольствием отмечает, что на вкус паста оказалось очень даже неплохой, до уровня джейновских изысканий и влюбленности пробовать все новые и новые рецепты, это, конечно, далеко, но все же не столь плохо для всего лишь бизнесмена в богом забытом городе.        — мы в колледже оба были со своими тараканами, — неловко пожимает плечами генри, стараясь оправдать те неловкие и определенно странные моменты, которые им пришлось пережить вместе, в те далекие плесневелые времена цветущей зеленью молодости, — рад, что мы смогли вырасти нормальными людьми.  уилл давится вином, сразу стараясь скрыть свою маленькую оплошность путём тихого смешка, но этот момент не ускользает от глаз эмили, и он помечает это в своей голове как нечто важное, о чем можно будет подумать ночью перед сном. вообще, думать перед сном о уилле - это какая-то странная приевшаяся традиция, которую нельзя поставить на полочку с нормальным поведением, а оттого мужчина внутренне сам усмехается со своих слов. нормальными людьми. правда смешно.        — помнишь, когда я начал распускать слухи про тебя?        — такое нужно постараться забыть.  афтон смущенно отводит взгляд, покачивая в руке бокал и не рискуя больше притрагиваться к собственной тарелке:       — если честно, я думал ты прибьёшь меня в том туалете. я тогда почему-то начал тебя больше уважать.        — я оставил тебе настолько сильную психологическую травму, что ты помнишь тот момент во всех деталях? я успел позабыть, как проходил наш с тобой разговор. — вино в желудке начинает развязывать язык, и генри греется в этих секундных ощущениях юношества, закапывается в мутные длинные воспоминания, которые в голове представлялись мыльным пятном на замызганном зеркале. у уилла глаза загораются новым витком привычного безумия, голос его трескается неприятно, как то самое зеркало, и он загадочно шепчет:       — о, нет, ты оставил во мне намного больше.  стайка противных мышек-мурашек мгновенно атакуют заднюю поверхность шеи, повинуясь этому глубокому тону с толикой привычного сумасшествия, но эмили предпочитает лишь сделать новый глоток и проигнорировать явные признаки чего-то странного, что разворачивалось прямо на его глазах. потом. он обдумает это потом.  стол быстро пустеет, ровно также испаряется и жидкость в бутылке, которая вскоре незаметно заменяется на точно такую же, но и ее судьба была определена изначально, и через полчаса малозначимых разговор она присоединилась к своей подруге по несчастью - куда-то под стол. генри пьян. не настолько, чтобы вопить застоявшиеся в горле песни или делать необдуманные поступки на эмоциях, но, видимо, достаточно для того, чтобы дать дорогу тем мыслям, которые ты в обычном состоянии откинул бы на самые задворки горизонта событий, позволяя мозгу самостоятельно управиться с ними. и вот сейчас эмили, неожиданно даже для себя, думает, что уилл, вообще-то, красивый. в университете он был не совсем высоким, не совсем худым, больше пугающим этой странной аурой, которую он испускал всеми порами своего тела, а сейчас, когда возраст начал влиять на него, он резко сбросил вес, лицо его вытянулось и приобрело те особенные черты, за которые его можно было бы назвать симпатичным. да и у них вдвоём все университетское время был этот странный.. флирт? прибавляя сюда те самые ненормальные одержимость и восхищение афтона, генри убеждается в том, что всю свою учебу прожил в этой игре, правила которой были неясны ни одному игроку, но победитель был избран изначально. уилл увлечённо болтает о чем-то на фоне, но все слова начинают сливаться в единую сладкую массу, похожую на смешение мастики с мёдом, пахнет так же приятно, но на вкус столь приторно сладко, что дыхание становится глубже, а сосуды непроизвольно расширяются.        — ты помнишь тот день, когда мы начали работать вместе? — голос друга ударяет по барабанной перепонке бинауральной волной, отдающей скомканной крепитацией по всему телу, и эмили болезненно щурит глаза.        — я помню, что ты любил зелёный. — прикладывая немало усилий отвечает ему генри, обдавая собственные виски холодом пальцев, как дулом застарелого ружья в доме его дедушки. либо афтон подмешал что-то в это вино, либо мужчина не пил так давно, что каждая капля спирта ощущается как нечто новое, толкающее на совершение необдуманных поступков. уилл только смеётся, аки дьявол, улыбается широко и жутко, демонстрируя сколотый зуб, аки чеширский кот, осторожно касается чужой щеки, словно налаживая футуристичный инопланетный контакт, и шепчет:        — зелёный я и сейчас люблю.        — сейчас ты фанат фиолетового, но.. — эмили быстро переводит взгляд на темно-зелёную футболку, и решается все-таки не продолжать эту тему, — ты разрешил майклу проколоть бровь? ему идёт, очень даже.  афтон меняется на лицо мгновенно, словно сменяется кадр из слайдшоу далёких тридцатых годов, он мрачнеет на глазах, резко руку отдергивает, отчего генри на секунду теряет равновесие, и хмурится, недовольно пыхтя:        — ничего я ему не разрешал. и никакого прокола не видел.        — все жду, когда тебе выдадут премию ‘отца года’. — старается сгладить углы эмили, как старался делать это обычно, но язык заплетается, и он вообще не уверен в том, что сказал хоть сколько-нибудь осмысленное предложение, а не набор случайных звуков и мычаний.        — давай не будем сегодня про семью, пожалуйста, — не особо внятно лепечет уилл, нервно сцепляя руки в замок тонких запутанных пальцев и уводит растерянный взгляд в сторону,       — я хотел провести время с тобой. ну, как раньше.  генри оживляется мгновенно, ему отчего-то становится стыдно, и он шумно сглатывает, отводя глаза. разговор как-то сам собой утих, а тишина подталкивает к излишним мотылькам-мыслям, что безыдейно бьются в серых извилинах, стараясь достигнуть той самой выдуманной лампочки. то место, где афтон мягко и осторожно коснулся рукой начинает покалывать, словно в кожу с упоение впиваются опарыши, намекают всем своим нечеловеческим голодом, что что-то здесь не так, и есть деталь, которую эмили ещё не разгадал. а эмили неразгаданное не любил, а поэтому и напрягся. винтики в голове начали вращаться, потихоньку теряя чешую из многочасовой ржавчины, глаза сразу же цепляются за почти прогоревшую свечку, белоснежную, абсолютно чистую скатерть и две пустые тарелки. ответ приходит в голову так неожиданно (мотыльки сгорают в резко вспухнувшем костре), и все кусочки пазла так идеально складываются вместе, находится место даже для абсолютно пустого дома, смущённого чем-то друга и упёртого желания забыть о собственной семье.        — подожди, это свидание? — слова застревают в горле терпкой горечью, жгут каким-то странным чувством, нет, не неприязнью, чем-то более волнующим и пугающим, чем-то, что манит также сильно, как и старается оттолкнуть. мордашка афтона вытягивается в удивлении, его глаза округляются, как у только вышедшего из норы лисёнка, что с опаской посматривает на мир, и он беспомощно приоткрывает рот, стараясь подобрать какое-нибудь глупое оправдание, на что эмили только скомкано усмехается.       — ты безнадежный, — мужчина расплывается в блаженной улыбке странного прощения, смирения, как главной божьей добродетели, он смотрит на неудавшегося собеседника с пыльным снисхождением, — но меня все устраивает.  как ни крути, уилльяма он любит, любит не так, как джейн или чарли, а как что-то более глубокое, неясное ему самому и необъяснимое кому-то со стороны. любит с выдержанным спокойствием, тяжелой душой и той глубокой связью, которую можно было бы смело назвать подарком свыше, но перекладывать ответственность за столь крепкую дружбу на эфемерных богов, генри считал поступком уничижительным, не достойным его. афтон же никак не подберёт себе место, скатерть ритмично дергается от нервных движений его ноги, вверх-вниз, как заведённый моторчик, он волнительно поправляет волосы и теряется в пространстве, пока все настройки в голове слетают, как не попадя ударяя током по всем частям мозга:       — я не хотел тебя обидеть этим, просто думал, что ты не согласишься, скажи я тебе правду.        — все хорошо, не переживай так из-за этого. если тебе так комфортно, то я не имею ничего против. — терпение у эмили божественное, не преуменьшить бы, и он правда готов закрывать глаза на многое, искать оправдания этим склизким странностям, находить их, скрипя зубами от липкого стыда и ощущения неправильности и ненормальности всего происходящего. генри был готов на многое ради уилла, особенно того уилла, что так мило смущается, старается подобрать правильные слова и ластится к каждому доброму слову, к любому нежному движению. ради уилла серьёзного, молчаливого и, безусловно, опасного, эмили готов был уничтожить мир.  жаль, что божественное дарование предполагает себе цену. и цена эта соответствует продавцу.  неловкость ситуации быстро сходит на нет, но напряжение ещё потрескивает в воздухе костром, вынуждая вести отвлеченные разговоры обо всем на свете и ни о чем одновременно. эту псевдо идиллию прерывает звук открывающейся двери, на что уилл реагирует, как застарелый пёс: сразу подбирается весь, хмурится с застоявшимся недовольством, да глядит на часы, прикидывая, как долго они так просидели.        — клара?        — с детьми.  у афтона голос сквозит кислой обреченностью и сдерживаемой злобой, эмили буквально слышит, как мысли в чужой голове пролетают бегущей строчкой, и строчки эти не содержат ничего из того, что можно было бы приписать мужу, ждущему возвращению домой жены. они оба выходят в коридор, уилл - потому что не может сдерживать в себе язвительность и злость, а генри все ещё старается удержать рамки этого трепетного приличия, которые уже начали давать продольную трещину на самом своём основании. клара выглядит убито. эмили запомнил ее другой, более активной, громкой, как визг ветра в ушах от быстрой езды на мотоцикле, и с красноватым счастьем на щеках, которое так безумно подходило к ее вытянутому округлому лицу и рыжим лохмам. сейчас она выглядит меньше и худее, румянец навсегда покинул ее, а рыжие волосы больше не казались вспышками молний на цветастом рассвете. увидев генри, она слегка оживает, на лице ее появляется скромная сдержанная улыбка, а в глазах загораются слабые огоньки:        — здравствуй, хен, рада тебя видеть.  эмили не успевает поздороваться в ответ, из-за спины женщины трусливо высовывается эван, и выбегает шумная элизабет, что так прелестно напоминает мать в ее возрасте. афтон старший едва ли доволен ее пронзительным визгом, что, по идее, должен был быть похож на двигатели самолета, но детям достаточно лишь одного холодного серебристого взгляда, схожего с лезвием ножа, чтобы они мгновенно замолкли и послушно исчезли на лестнице, едва ли обращая внимание на привычного гостя.        — я же говорил, что освобожусь ближе к ночи, ты рановато. — голос у уилльяма скрепит от сдерживаемого недовольства, он напряжённо сжимает кулаки и на лбу его выступает тонкая венка, что по шкале, придуманной эмили на последних курсах университета, означало скорый взрыв эмоций, нисколько не положительных.        — эван просился домой.. — клара старается оправдаться, визуально сжаться и глубже упрятаться в свой свитер, глаза ее испуганно округляются, заставляя генри напрячься, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.        — эван - нытик, — тоном, не терпящим возражений рявкает афтон старший, шумно выдыхая, а затем вновь обращает своё обжигающее внимание на эмили, — я помогу обувь снять, ты можешь пока на кухне подождать.  генри лишь кивает, как бесправная марионетка, тупо всматриваясь в одну точку, разворачивается лишь на автомате и покидает коридор. это не его дело.  из коридора слышны лишь приглушённые звуки разговора, эмили давно научился различать истеричные нотки в голосе уилла, дело времени и привычки, но сейчас этот своеобразный талант делал только хуже. мужчина не хотел бы слышать всего этого, хоть и слов не удалось разобрать, единственная фраза пронеслась в голове, как ярко красная строчка опасности: «почему ты, блять, не даёшь мне быть счастливым?» но, нет, генри не будет лезть в семейные проблемы афтонов, он, в конце концов, не заставлял клару выходить замуж, хотя он знал чем это кончится он знал он знал он знал. генри трезвеет почти мгновенно, буквально за те несколько минут, что длилась перепалка в коридоре, к которой не хотелось прислушиваться, не хотелось признавать сам факт ее существования, хотелось просто вернуться назад, где все ещё светло и хорошо, где они лишь вдвоём и нет никаких жён, никаких детей, не нужно бороться с чувством вины и бытовухой, которые топят в этом бесконечном океане токсичного бензина. утонуть не удаётся, афтон старший первый залетает на кухню, прическа его в устрашающем беспорядке, а глаза ищут, что потенциально может разбиться с громким и показательным грохотом. эмили бросает на него взволнованный взгляд, силясь сказать что-нибудь, но следом заходит клара, и переключает все внимание на себя, молча усаживаясь за стол. на неё нет приборов. ее здесь не ждали и вряд ли когда-то будут. уилл ещё некоторое время стоит, сжимая и разжимая несчастную и потертую спинку стула, кидая нечитаемые взгляды то на притихшую и смирившуюся со своим положением клару, то на отгородившегося от всего этого безумия генри. сесть ему все же приходится, он актёр, и пускай эта постановка началась без его согласия, он все же доиграет свою роль до конца.  третья бутылка пускается в ход, но эмили едва ли чувствует вкус вина, на языке горчит лишь тусклый вкус остроугольного приличия, за которое он старался цепляться, как за спасательный круг в этом хаосе. вокруг лишь недвижимость временная. иллюзия умиротворения. часы тихо тикают на фоне, и все трое молчат, походя больше на сцену из жуткого триллера, а не на обычный семейный ужин с гостями. афтон все ещё не может до конца успокоиться и тревожно крутит нож, лежащий на столе, на что тот легко поддаётся, издавая неприятные звуки трения металла об дерево. как затачивающийся клинок. как то, что когда нибудь окажется у горла генри. он сглатывает шумно, стараясь отгородиться от этих звуков, стараясь уцепить в голове хоть какую-нибудь тему для разговора, и по итогу спрашивает, стараясь избавиться от кома в горле:       — как твоя нога, клара? слышал, тебе пришлось пропустить постановку из-за перелома?  девушка, лишь заслышав вопрос, вздрагивает всем телом и, усмехнувшись, делает крупный глоток. нуждается в смывание жутких воспоминаний, что застревают в горле рыбьей косточкой. уилл тоже неосознанно напрягается, показательно громко вздыхая, делая себе вид скорбящего мужа. мужа, который вот-вот готов схватиться за нож. эмили ему не верит.        — да, с постановкой неприятно получилось, но нога намного лучше. на следующем выступлении буду в самом расцвете сил. — она улыбается стеснённо и вымучено, уголки ее губ слегка дрожат, как тонкие ветки плачущей ивы, а глаза истерично мечутся в сторону мужа, ища одобрения. она его не находит. — приглашаю вас с джейн, ей должно понравиться.        — я обязательно сообщу ей, она будет рада слышать, что ты идёшь на поправку. — уклончиво кивает генри, стараясь найти в себе силы, чтобы ободряюще улыбнуться в ответ. он их не находит. та прекрасная сказка о неуклюжей кларе, что так некстати подвернула ногу, спускаясь с лестницы, а затем несколько недель выхаживала в гипсе, не имея возможности выйти на работу, которую она так любила. афтон, конечно же, как заботливый муж жаловался на такую глупую случайность, делал себе вид убитого горем от страданий любимый жены, которую он оберегал, по крайней мере так, как умел. а знаний у него в этом было едва ли достаточно. эмили делает крупный глоток, когда чувствует, что уилл сверлит его упёртым взглядом, взглядом, который пытается просканировать тебя насквозь, пытается по трубочке высосать все твои мысли, залить туда собственные, подстроить все так, чтобы оправдаться, чтобы сделать из себя жертву несчастных обстоятельств и украсить это все цветочком, как личное произведение искусства. уилл знает, каким внимательным может быть генри. а генри знает, что после перелома клара некоторое время носила на руках бинты, пряча синяки от отпечатков чужих рук. генри знает, что стройная, юркая и ловкая балерина не могла так глупо свалиться с лестницы. не без чужой помощи. он знает, но молчит, отвечая афтону долгим значимым взглядом. это не его дело, пока кто-нибудь из них не скажет об этом вслух.        — я оставлю вас двоих ненадолго. — произносит эмили, залпом допивая остатки вина в собственном бокале, и видит, как умоляюще жалко смотрит на него клара, как она нервно перебирает тонкими пальцами подол свитера, и как афтон одним рывком сжимает нож в своей руке, пока не давая ему отпрянуть от поверхности. никто ему не отвечает, и мужчина решает побыстрее убраться из этой проклятой комнаты, которая будто построена на килограммах тротила, хотя раньше казалась очень светлой и приветливой. алкоголь уже не так противно давил на мозг, а лишь улёгся где-то между извилин и тихонечко посапывал, лишь периодически сонно приподнимая свою колючую макушку, мешая трезвым мыслям делать правильные выводы. вот и сейчас, открытая дверь в кабинет уилла манила не на шутку, любовь разгадывать тайны не оставляла в покое, а уилл был той самой главной тайной в жизни эмили, и все внутреннее любопытство, подогретое спиртом, буквально кричало о прекрасной возможности узнать что-то новое, добавить пазлы в эту головоломку, а здравомыслие кануло куда-то в лету, оставляя после себя лишь тонкий сигаретный шлейф. генри не любил противиться своим желаниям, вот и сейчас не стал, лисицей ныряя в манящий проем. кабинет не отличался особой роскошью, тут было лишь как-то по особенному мрачно, не доставало лишь загадочного тумана по полу, что тёплой лаской оставляет маленькие капли на поверхности, и, может быть, каких-нибудь ритуальных свечей. эмили, словно вор, проходит глубже, позволяя тьме обхватить себя со всех сторон, позволяя в какой-то степени оказаться на месте уилла. мешковатое и неказистое кожаное кресло напротив тяжелого дубового стола, покрытого лаком - наверняка, одно из любимых мест в доме. внимание генри цепляется за темно-синюю потрёпанную тетрадь, которая лишь когда-то давно имела товарный вид, а сейчас листы ее выглядели мятыми, а обложка в некоторых местах давала блики, отражая свет из приоткрытого окна. эмили аккуратно перелистнул несколько страничек. дневник? он и сам занимался подобным в университете, мысли мешали, буйным потоком взмывая в воздух, и не давали сосредотачиваться, а успокаивались, лишь осевши на бумажных листочках. но дневник афтона выглядит иначе, здесь все достаточно новое, более менее упорядоченное и аккуратное, лишь некоторые страницы изрисованы различными каракулями и мрачными на вид картинками. генри не собирается изучать его от корки до корки, такое совесть ему все-таки не простит, но несколько последних записей он решается прочесть.         «шрамы ноют на погоду. похоже я старею. я не хочу этого. не хочу смотреть в зеркало и видеть последствия возраста.»       «почему генри так нравится детям? мне кажется майкл считает отцом его, а не меня. хотя для меня так даже лучше, отцовство - явно не мое.»       «я должен уберечь его. я должен направлять его. я должен просто быть рядом.»        «клара сломала ногу, но думаю мне следует признаться (хотя бы здесь), что я помог ей в этом. мы ссорились, и она сказала: ‘генри же такой милый и хороший, просто невозможно не влюбиться в него, верно, уилл?’ конечно, блять, я был зол. я ненавижу его. он заставляет меня делать это.»        «ну, конечно, в случае с хеном я предпочёл бы быть снизу, но если он захочет иначе, я не против побыть сверху. зря я думаю о таком, но ничего не могу с собой сделать.»       «о, нет, я не могу написать об этом. дьявол. я подвозил хена с работы поздно ночью, а он вёз свои рабочие туфли, то ли в мастерскую, то ли хотел почистить нормально, черт, да не помню я, зачем ему понадобилось брать их с собой. в общем, выходя, он забыл одну из них, и я.. не знаю, что на меня нашло, честное слово, это полное безумие. мне хотелось ощутить его на себе, хотелось ненадолго слиться с ним, пусть даже с какой-то далекой его частичкой. проклятье, да мне не нужны оправдания, я просто сделал это. член, кстати, удивительно хорошо скользит внутри кожаной поверхности, и я даже получил физическое удовольствие. об удовольствии моральном говорить не стоит.»        блять.  это слово - единственное, что остаётся в голове, крутится на повторе, как заевшая плёнка, как священная мантра, которую невозможно предать забвению, невозможно отвязаться от нее и почувствовать легкость.        блять.  генри не помнит, как доходит до ванны, как старается оставить следы своего пребывания в ней, логическое подсознательное мышление не отключается, продолжает жить лишь на внутренних инстинктах самосохранения. он щедро поливает своё лицо водой, стараясь отмыть въевшуюся в поры плёнку грязи, уродливой смолы, которую не отдерешь даже наждачкой.        блять.  уилл всегда был странным по отношению к нему. не было ни единого намёка на равновесие в его поведение. при знакомстве он более чем ненавидел эмили, затем это переросло в слепое поклонение, а с возрастом религиозное помешательство притупилось по ощущениям, прошло все стадии развития и было готово к своей неминуемой погибели. оказывается, нет.        блять.  генри не хочется возвращаться обратно, он не умеет хранить секреты, он не создан по божьему подобию, яблоко знаний когда-нибудь упадёт с его лица, красным ли цветом щёк или длинным языком - неважно, оно, в любом случае, не будет ждать своего часа. может быть, этот секрет не стоит того, чтобы его хранили.        блять.  нужно всего лишь поговорить с уиллом, он - друг, он заслуживает этого доверия, один разговор, и эта проблема растворится будто ее и не было. нужно лишь начать, выстроить свою мысль правильно, не срываться на дрожь и быть спокойным, делов-то.        блять.  нет, генри не может, он не знает свои мысли, он не понимает, что они говорят ему, шумный хор голосов отбивает молоточный бас вместе с ксилофоновой трелью хрупких рёбер, все это путается, теряется и мужчине хочется сжаться и замереть в позе эмбриона. это самая безопасная поза для человека, мертвых людей находят в такой позиции, потому что они пытались защититься, пытались успокоиться. эмили нравится связывать это с положением ребёнка в утробе. сыро и тепло, не идеальное ли место для развития разного рода бактерий? поза эмбриона защищает все жизненно важные органы, подставляет под опасность лишь самую крепкую основу, помогает согреться и отгородиться от внешнего мира, но.. нетнетнет он снова путается в мыслях, нужно соредоточится, нужно всего лишь сосредоточится..        блять.  уилл смотрит на него изучающе. не подозревает, нет, но уже очень близок к тому, чтобы начать. автостопом по глазам - сначала один, следом другой, зрительный контакт держать становится тяжелее и генри трусливо переводит взгляд на клару. она хотя бы жива, и такая мелочь не может не радовать.        — думаю, мне пора, уже поздновато, — он старается придать своему голосу ровный тон, не срывающийся на жалкий писк, который застревает рыбьей косточкой поперёк горла, — рад, что ты идёшь на поправку, клара.  она неловко улыбается ему в ответ и кивает с такой необъятной благодарностью в глазах, что эмили становится тошно. неужели уилл не может проявить к ней хоть каплю сочувствия?        — я провожу.  темная и худощавая тень больше не кажется оплотом истинной дружбы, того, что могло бы просуществовать года, без малейшего намёка на едкую трещину конфликтов, теперь афтон выглядит, как паразитирующий червь, живое воплощение больного безумия и слепой ненависти. как бы генри не пытался избежать проблем, она постоянно таскается за ним хвостиком.  морозный ночной воздух льдинками обхватывает всю слизистую, мгновенно пускает корни и заставляет покрыться мурашками от пяток и до самой макушки. афтона же, по видимому, это совершенно не волнует, он отчужденно смолит сигарету и даже не смотрит в сторону своего гостя, будто теряет всякий интерес к сегодняшнему вечеру. это не так. эмили знает, что это не так. обстановка несколько сбавляет свои обороты, генри отчего-то становится спокойнее, словно он вышел из плотного вакуума, словно он снова наедине со старым и верным другом, словно все хорошо, и дневника он в помине не видел, да даже не знал о его существовании. такое состояние прибавляет смелости, убирает какие-то внутренние ворота в голове.        — насколько нужно выжить из ума, чтобы сталкивать свою жену с лестницы? — голос его ровен и спокоен, как утренне море после буйного шторма, он вспоминает, что дома его ждёт любящая семья, и на душе оседает противной пленкой вина. клару никто не ждёт домой. уилл усмехается, сквозь сломанный клык, выпуская плотное кольцо дыма в осенний воздух; так самоуверен в своей невиновности, что готов в неё поверить.        — я ее не толкал, — смело подаёт голос афтон, не выпуская желанную сигарету из фокуса своего внимания, — устроит такой ответ?       — я похож на человека, которого устроит ложь? — эмили чуть опускает запотевшие от перепада температур очки, создавая себе вид психолога с матовой корочкой в кармане. ложь уиллу всегда к лицу, но для генри она привычно очевидна. собеседник молчит несколько долгих секунд, всматриваясь в лицо напротив, ищет там намёк на понимание, одобрение, или хоть чего-нибудь, но не такой холодной отстранённости. быть отверженным богом - издавна наивысшая человеческая боль.        — ты не знаешь всей ситуации.        — не думаю, что хоть что-то способно тебя оправдать.        — кто-то.  острая улыбка рождается прямиком из ночных кошмаров, растягивается на лице, отпечатывая острые галочки на щеках, а хитрый взгляд блестит выраженной опасностью, буквально кричит о своей величественности и религиозном безумии. все внутренние инстинкты самосохранения выкручиваются на полную мощь, сигнализация воет где-то в одном месте, отражаясь эхом по всей голове, но эмили умудряется удержать хрупкое равновесие в себе, старается не рассыпаться на мириады искусственных льдинок, что не растают никогда. решать проблемы - не его стезя, в конце концов, удобнее убежать от них, верно? ничего же страшного не случится? но даже несмотря на все отрицания, все резервные силы, что стараются привычно отгородиться от надвигающегося цунами, генри понимает, что афтон прав, как никогда до этого. он не найдёт в себе силы открыть глаза, но сможет придумать оправдание любому ужаснейшему поступку уилла. тот лишь улыбается довольно, чувствуя свою маленькую победу, смакуя тот факт, что хоть где-то он смог перепрыгнуть бога, смог утереть нос собственной религии, что больше не отражается в зеркале уродливыми шрамами. эмили даже близко не бог, и та сцена, которую построил для него афтон, которая так манила яркими сапфирами и лучами праведной ласки и понимания, превратилась в жертвенный столб, что тёмной верхушкой подпирает небосвод. что там дальше по плану? ах, точно. бежать от проблем. генри отходит к машине в абсолютной тишине, улавливая только звук потушенной об перила сигареты, да чувствуя облизывающую ненависть, что клубом собирается вокруг. он не переживет ни секунды дольше, ни словом больше, он смело открывает дверь машины, силится уже наконец-таки забраться внутрь, но слова мерзкими червячками против воли вылетают из его рта. все же, ему жизненно необходимо знать.        — ты бы смог поступить так со мной?  уилл задумывается на несколько растянутых секунд, смывает со своего лица усмешку, оставляя лишь голую основу, оставляя то, что всегда прячется внутри, оставляя усталый серый взгляд, не блестящий даже под прямым светом фонаря, оставляя приевшуюся жалость, что клочками путается в его волосах, оставляя ту правду, что ему не к лицу.        — мне бы не пришлось.  эмили может лишь кивнуть в ответ.        «убить бога - невозможно, но принести в жертву что-то дороже жизни.. вполне.»