dear diary

      это случилось на грани между ненавистью и вожделением. на настолько тонкой грани и совсем незначительном отрывке времени, что длилось это не месяц, не неделю и даже не день. несколько часов хватило, чтобы перейти от устойчивого интереса с терпкими нотками восхищения к абсолютно больному и слепому поклонению.  генри ведёт себя глупо и выглядит также. да, может они несколько перебрали с алкоголем, и на утро все станет уже не так весело и цветасто, но, в конце концов, уилл же может держать себя в руках, почему это рыжее чудовище ведёт себя как маленький ребёнок? в конце концов, это вряд ли дело уилла, главное, чтобы эмили не разгромил его квартиру, где они продолжали размеренно напиваться, празднуя успех (умеренную похвалу преподавателя, не более) их общего проекта. повод, конечно, слабоват, но пока остаётся довольствоваться лишь таким.        — у тебя тут мило. — мечтательно протягивает генри, осматривая чужую комнату, да сцепляет руки в замок за спиной, создавая себе вид риэлтора, правда, убитого в абсолютный ноль, но такого серьёзного и улыбчивого, что тяжело не поверить в его профессионализм.        — я не менял тут ничего с переезда тетки, только докупил всякой мелочи. — лениво брякает в ответ афтон, по хозяйски проходя в собственные покои. эмили своего открытого восторга сдержать не может, глаза его блестят восхищенными камешками, отражаясь в окне блеском воробьиных крылышек, и точечно исследуют аккуратно расставленные книги на полке. уилл с неприязнью щурится, делая глоток дерьмового пива, которое посоветовал ему друг. он с мурашками отторжения вспоминает комнату генри в общежитии, ту свалку потухших идей, чья конечная терминальная форма осталась на уровне разбросанных листовок, каких-то плакатов и книг, испустивших свой последний вздох на каждой горизонтальной и не очень поверхности. афтон следил за чистотой, пусть и не очень активно, о своём существовании скромно напомнил пепел на полу и так и не разобранная полка, которую все не удавалось почистить от теткиных вещей, но это было намного лучше той мусорки, куда уилл не пожелал бы вернуться даже под угрозой смерти.        — твое? — с усмешкой спрашивает генри, вполоборота поворачиваясь к собеседнику и с условным отторжением в дрожащих руках демонстрирует белоснежную фарфоровую статуэтку ангела. у него глаза покрыты серым налетом от сигарет, что выглядело заманчиво жутко, но в этом улавливалась вся суть афтона - бессмысленная показательность.        — не-а, никак не могу избавиться от этого хлама. — уклончиво отвечает парень, безынтересно отводя взгляд в сторону, но боковым зрением продолжает наблюдать за эмили. тот ещё несколько секунд вертит артефакт в руках, резко и нервно снимая очки и откидывая их куда-то в сторону. уилл, кстати, ещё не решил, лучше ли генри без них, или все же нет. ладно, он красивый в любом случае.        — ты верующий? — чужой голос трескается привычным любопытством, на что афтон лишь закатывает глаза.        — я и есть бог.        — так это ты на иконах? не признал, извиняй. — нервно усмехается в ответ эмили, продолжая всматриваться в лицо ангела. его вечный поиск ответов когда-нибудь доведёт до ручки.        — на иконах святые, — язвительно шипит в ответ парень, доставая из кармана брюк пачку сигарет, — а я сам управляю своей жизнью, мне для этого не нужен бородатый дядька на облаке.  он поджигает кончик никотиновой палочки и апатично смотрит в пол, думая, что позже, когда он преспокойненько выпнет эту кучу мысленного мусора из своей квартиры, нужно будет подмести.        — тогда я избавлюсь от этого? — показательно покачивая статуэткой спрашивает генри, наблюдая, как собеседник растягивается в кресле, расслабляя галстук. уилл только молча кивает ему, а затем мгновенно жалеет, когда уши пронзает резкий визг разбитой веры в истинном своём, истеричном обличии. дьявол, рыжему чудовищу никогда не стоит давать поблажек.        — ты мог просто выбросить её. — слегка печально протягивает афтон, безэмоционально наблюдая, как эмили с отвращением сдвигает осколки подальше от себя. в его зрачках пляшет тоненьким лучиком что-то неуловимое, что-то похожее на выросшую шалость, что-то, что притягивает ровно настолько же, насколько и отвращает.        — но я хотел разбить её, не хочу, чтобы этот яд смог поразить кого-нибудь другого.  уилл уклончиво пожимает плечами, мол, плевать. в конце концов, за мысленными изысканиями этого товарища ему всегда было достаточно тяжело угнаться, был ли тогда смысл искать в его словах нечто междустрочное. едва ли.  генри выглядит счастливым, когда примеряет чужой пиджак. он с таким упоением крутится вокруг зеркала, стараясь рассмотреть себя со всех сторон, что становится похожим на неуклюжую второсортную модель, что попала на подиум лишь благодаря своим связям и излишне миловидному личику. уилл наблюдает за ним с интересом, он сам уже изрядно пьян, но у него это проявляется всего лишь излишним любопытством и небольшим круговоротом в голове, который задевает самые потаенные уголки мозга и смешивает все, даже самые бредовые мысли в один коктейль, что обычно подают в каком-нибудь жутком кабаке с живой органной музыкой. интересно, такие вообще существуют? надо будет спросить у генри, он наверняка знает.         — у тебя тут поляна. — сдержанно усмехается эмили, бросая пиджак на пол и почти с головой погружаясь в старинный резной шкаф, который был старше его самого и вряд ли бы одобрил подобную выходку. да и афтон в другой раз (с другим человеком) не остался бы довольным таким наглым вторжением в его, вообще-то, личное пространство, но сейчас он плюет на это, в любом случае, интерес к тому, что ещё выдумает это рыжее чудовище перевешивал неприязнь. генри уже успел выудить откуда-то темно-зелёную футболку и прилипчиво рассматривал ее со всех сторон, будто придирчивый покупатель.        — это домашняя, выглядит на таком же уровне. — скромно вбрасывает в монолог уилл, опираясь на подлокотник кресла и подпирая голову рукой. эмили лишь отрешённо кивает, явно не особо вслушиваясь в смысл сказанного, только торопливо стягивает с себя фиолетовый свитер, беспардонно оставляя его собирать пыль с ковра, и безо всякого смущения демонстрирует оголенный торс. афтон инстинктивно жмурится, не желая подкидывать своему мозгу новых картинок для пристального изучения, но тот, цепкая гадина, уже успевает отхватить все самое сладкое, и бережливо откладывает эти воспоминания на полочку, мол, потом пригодится, вот увидишь. уилл только отмахивается от этого голоса, как от прокаженной мушки, что уже успела зацепить какую-то из периферий, а генри за время этой небольшой войны успевает надеть футболку и сейчас залипал на мелкие пылинки, что успели намертво приклеиться за долгое время пребывания на самом дне не самого чистого шкафа.        — зелёный тебе идёт.        — также, как тебе фиолетовый.  афтон расплывается в блаженной улыбке, ему кажется милым такое простое совпадение, да и эмили в его футболке, ещё и без очков выглядит особенно домашним и уютным, будто они всегда жили вот здесь, только вдвоём, поровну занимая пространство комнаты и заполняя его чем-то глубинным своим. уилл уже даже не так сердится на бардак, что оставил вокруг себя генри, его хаос казался странно привлекательным в абсолютно любом обличии.        — мы флиртуем?  эмили только улыбается в ответ хитро-хитро, щурит свои большие глаза, умеренно утаивая что-то тёплое за душой и загадочно пожимает плечами:         — вполне возможно.  ну вылитое чудовище, не иначе.  афтон ещё сильнее ослабляет галстук, ему отчего-то становится ужасно душно, хотя окно было открыто с самого утра, и он сам не видит в этом движении ничего такого, хотя генри улавливает это на корочке подсознания и оставляет на подкормку своим прожорливым пираньям-извилинам. руки его автоматически продолжают разбирать завал столетней давности в шкафу и выуживают оттуда старомодный галстук-бабочку, округлённый, по всем правилам каких-нибудь пятидесятых, и потрёпанный настолько, что вряд ли уже мог использоваться по назначению. но эмили это волнует в последнюю очередь, он вытягивает его, демонстрируя улов с гордостью бывалого рыбака, и под усмешливое цоканье уилла натягивает его не себя. афтон недовольно закатывает глаза, но сам улыбается.        — рыбы-удильщики моногамны. — как обычно невпопад вбрасывает в и без того покосившийся диалог генри. в этой отвратительной бабочке и растянутой футболке он выглядит более чем нелепо, походит на бездомного или на местного сумасшедшего, не хватает только какой-нибудь шляпы вековой давности и трости в руке, хотя даже это не сделает его более уморительным, чем сейчас.        — правда?        — ага. самцы впиваются клыками в самку, оплодотворяют ее, а затем постепенно срастаются, — чужой голос в момент начинает казаться медовым пластилином, благонамеренно обволакивающим уши, — у них переплетаются нервы и сосуды, они живут благодаря одному сердцу и чувствуют одно и то же.        — это романтично. — тихо усмехается уилл, откладывая пустую бутылку в сторону. он думает о том, чтобы разбить и ее, но не находит в себе достаточно мотивации для подобного. этот яд, в любом случае, будет отравлять его и остальных вечно.        — у людей также. — многозначительно кивает генри, усаживаясь на подлокотник и опираясь на худое плечо собеседника, а затем, совершенно не задумываясь, подхватывает уже опустевшую бутылку и допивает последние капли. жмурится от липкого вкуса пшеницы, что, как и следовало, остался на самом дне и продолжает:        — кто-то присасывается, а кто-то тащит этот груз.        — ага.  они замолкают ненадолго. старинные часы в подобной тишине казались грозовой тучей, что каждую секунду оглушает новым раскатом грома, отражаясь от белёсых стен и с упоением зарываясь в спиртовом болоте, которое с каждой секундой все больше и больше угрожает перерасти в настоящее цунами. афтон только сейчас начинает осознавать насколько сильно пьяны они оба, плечо только сейчас начинает чувствовать тёплое прикосновение чужой спины, только сейчас доходит смысл тех диалогов, что казались бессмысленным набором слов, а со временем начали приобретать немного другие оттенки. он отказывается развивать эту мысль дальше, господи, блять, он просто хочет немного отдохнуть и расслабиться в приятной компании, ему не нужны огромные постройки этих домыслов, что наслаиваются друг на друга, как приторные коржи из местной пекарни. эмили правда, определения обратного, его мыслительный процесс просто так не остановишь, и уилл буквально кожей чувствует, как друг напрягается всем телом и готовится вот-вот выдать какую-нибудь очередную несуразную глупость, смысл в которой будет видеть только он. так практически и происходит, афтон даже думает, что ему, возможно, стоит записаться в экстрасенсы, в экстрасенсы, что предсказывают мелкий дождик на улице или плохую оценку по математике, потому что масштаб той глупости, что совершил генри, парень предсказать не смог. эмили целует его. совсем невинно и по-детски, жалкий чмок в щечку, который обозвать полноценным поцелуем не хватило смелости и уверенности, но уилла словно окатили ведром холодной воды и пустили по венам ток, он мало что понимает теперь и вряд ли принимает все происходящее за чистую монету. господи, он так ужасно пьян, а генри будто трезв во всем своём привычном абсолюте, стоит теперь над ним, почти нависает, свет за его спиной мерцает прямо над головой, и он становится похож на снисхождение ангела, второе пришествие или как там называлась эта погибель всего сущего. в голове триллиарды вопросов, что зарождаются, как вселенная после большого взрыва, они расширяются в голове, просятся наружу и угрожают расколоть череп изнутри; смерть даже кажется наилучшим выходом из ситуации, но афтон все же решается задать единственный вопрос, от которого и зарождались все остальные:       — зачем?  эмили с ответом не торопится, осторожно изучает направление той реакции, что вызвало его действие, а уиллу мерещится нимб, хотя может это игры сознания, прикрытые глаза, что наливаются свинцом, удачный свет, что падает по божественному идеально и ещё куча факторов, что складываются вместе, как детская мозаика с огромными пластами пазлов. все кажется до одури очевидным.        — не знаю, мне так захотелось. — генри почти шепчет, стесненно отводит глаза и придерживает ладонью собственное запястье, словно стараясь сдержать себя от чего-то настолько страшного, что хочется взвыть от неизбежности происходящего, — ты хороший, милый и умный и.. ну.. я считаю тебя достойным всего в этом мире. и ты, ну. да, ты нравишься мне как человек. — слова даются ему с трудом, но он вряд ли задумывается о том, насколько тяжело эти слова обрабатывать. афтон не помнит, когда последний раз ему говорили, что он достоен хоть чего-то. привычка добиваться уважения любыми способами, не чураясь даже самых аморальных, настолько въелась в серебристый взгляд, что зажила на нем мертвым бельмом, ослепляя и заставляя видеть нимб лишь над собственной головой. уилл слишком часто смотрелся в зеркало, а бельмо расползалось, питалось токсичными выбросами нарциссизма, питалось чужими унижениями, питалось собственными достижениями, особенно теми, что были вырваны зубами в бою с другими. из эмили ничего вырывать не хотелось. из эмили хотелось сделать памятник, подписать его чем-то абсурдным, да поместить на могиле собственных устоев, что сейчас покачнулась и дала глубокую трещину. дьявол, этот день должен был закончится обычной попойкой, а не сменой курса. афтон всей ладонью протирает своё лицо, желая смазать его в неразличимое месиво и оставить гниющими внутренностями на полу, но, черт, он так жутко устал, и он точно, определенно ничего не понимает. генри ещё что-то говорит на фоне, но слова его звучат как белый шум, склеиваются друг с другом, как невнятное нечто, что расползается в ушных раковинах, но дальше не желает продвигаться и остаётся на коже противным налетом, от которого хотелось избавиться. уилл забывает о том, что собеседник тоже пьян, и пьян ещё пуще него самого, и слова его расползаются в геометрически противоположные стороны, они перестают быть связанными хоть чем-то, но в какой-то момент афтон все же улавливает нечто, что начинает интересовать.        — я забуду об этом. да. я после пьянок всегда мало что помню. если это будет ошибкой. пускай она просто будет, хорошо? ошибкам тоже нужны места. они заслуживают того, чтобы их совершали. они созданы для этого.  уилл словно оживает после этих слов. мыслительные процессы завершаются, горький фатализм заботливо укрывает его своим крылом и обдаёт приятным холодом виски. ошибки созданы, чтобы их совершать. это было правдой, но для этой правды не было места в мире афтона.        — хен, прекрати, я ничего тебе не сказал. мы созданы из ошибок, в этом нет ничего удивительного. — он врет и не краснеет, его глаза привыкли прятать эту ложь, но глаза генри привыкли эту ложь находить, вычленять из всего остального, что так аккуратно было разложено по полочкам, и они оба добровольно принимают правила этой игры.        — мы состоим из умерших звёзд, ты знал об этом? — эмили укладывает свои руки по обе стороны от уилла, нервно сжимает ладони и буквально нависает над собеседником. в глазах у генри отражается лунное гало, оно ослепляет и гипнотизирует, заставляет сжаться в одну плотную линию чугунных мышц и полых костей, из которых бы вышли отличные флейты.        — слышал о таком.        — звёзды не ошибки. кто-то убил их, чтобы мы смогли родиться.  эмили наклоняется ещё ниже, от него пахнет не менее чем свободой, если бы свобода состояла из дерьмового пива, пота и пряных, почти неощутимых духов, он аккуратен и расчётлив, целует мягко в уголок губ и отстраняется обратно. афтон улыбается лениво, ему не хочется этого, потому что это очередная ошибка, но чужой вкус на губах как чёртово паралитическое оружие, и он не может сопротивляться. он расплывается полностью, ему кажется что все его тело превращается в податливое звёздное желе, а воздух в легких медленно набухает, рискуя кровавым гноем вырваться наружу, но, господь всемилостивый, ему никогда ещё не было так хорошо.        — кто-то посчитал нас важнее звёзд.  генри медленно качает головой, на мгновение пряча глаза за собственными волосами, словно отчитывает маленького ребёнка, не злясь, а больше шутя. он перехватывает чужой галстук, что до этого болтался ненужным аксессуаром на тонкой шее, уиллу секундно мерещится, что собеседник решился все же задушить его, но тот лишь притягивает обессилевшее тело к себе и целует ещё раз, чуть глубже и чуть настойчивее, смелеет в своих действиях настолько явно, что это начинает казаться забавной скотобойней.        — не думаю что я был достоин пролитой крови.  его голос становится тише и глубже, его лицо настолько близко, что афтон ощущает чужое дыхание на собственных губах, становится на шаг ближе к пропасти со свои личным безумием, но ему не страшно. бог указывает лишь верный путь, а значит безумие - единственный возможный выход. уилл злится на собственные мысли, его бог не может быть так самокритичен, его бог не может пьянеть так быстро и так глупо, его бог не может существовать в хаосе и создавать его, его бог, черт возьми, не может быть генри. но тот целует его ещё раз и афтон чувствует себя любимчиком вселенной, чувствует себя единственным, кто достоин такой ласки, единственным, кто может видеть в этом хаосе чистейший порядок. он может чувствовать себя избранным.        — это глупо. звёзды - эфемерное представление, они даже не всегда светят для кого-то, они где-то далеко, а ты.. ты так близко.  у афтона язык сминается, чужая слюна парализует, блестит на губах, и это уже выходит за рамки ошибок, это выходит за рамки божественного света, это выходит за все существующие рамки, но греет таким снисходительным тёплом, укрывает такой волной ласки, что парню остаётся лишь плыть по течению. мыслей не остаётся, остаются лишь обрывки слов, нелепые крошки картинок, мелькающих перед глазами и чужие ледяные касания, что короткими шажками пробивают себе путь к едва выпирающим рёбрам. уилл перестаёт бояться, жмётся ближе, ближе и ещё ближе, его руки будто по выученному алгоритму ложатся на чужую тонкую шею, пальцы, путаясь в этой гребанной бабочке, сами по себе находят выпирающий хрящ, а эмили вздрагивает всем телом, и отвечает на это с упоением, забирается ещё глубже в кожу, под кожу, протискивается в кости, облизывает их, помечает, следует инстинктам и сминает губами губы чужие. афтон натурально плавится, от него не остаётся буквально ничего, весь он теперь - это лишь тело, повисшее на чужом теле, вцепившееся в неё клыками, пускающая тонкую струйку крови по подбородку, а генри шипит тихо от резкой боли, но ничего не произносит, смирение - главная добродетель. афтон стонет на самой грани слышимости, цепляется за чужие плечи, старается срастись с другом, стать одним целым и почувствовать какого это, отдавать такое количество тепла, какого дарить столько ласки, но получается лишь ещё глубже проникнуть в чужой рот, хаотично столкнуться языками и изучить ребристое нёбо. отстраняться не хочется абсолютно, но эмили сейчас настойчив, как никогда до этого, и глаза у него такие пьяные и сумасшедшие, что не поддаться этому порыву просто нет сил. уилл плюхается обратно на кресло, старается отдышаться, старается сфокусировать взгляд хоть на чем-то, помимо фигуры напротив него. божественное снисхождения настигло его, и только от одного этого факта он уже готов кончить, но генри сейчас не двигается, а только смотрит изучающее и завораживающе, анализирует исходы подобной слабости, старается понять последствия этого, силится сказать что-то тормозящее, что-то такое, что помогло бы исправить эту ситуацию, но в голове светится лишь одна фраза, подобно столпам творения, умершим ради чьего-то младенца.        — наши звёзды определенно погибли вместе.  боги тоже делают ошибки, и одна из них - убийство звёзд.  эмили целуют его шею медленно и размеренно, совсем осторожно, словно прикасается к хрупкой хрустали или какой-нибудь редкой мироточащей иконе, а афтон крепко обнимает его, шумно выдыхает куда-то в район плеч, пряча прикрытые глаза, и чувствует себя, наверное, самым счастливым человеком во всем существующем и когда-либо существовавшем мире. он не помнит, когда они успели переместиться на кровать, в какой момент времени его рубашка осталась покоиться на остывающем кресле, а галстук продолжил болтаться, словно напоминая о непременной близости самоубийства, если генри отстранится хоть на миг. а эмили так хорош в том, чтобы дарить это нескончаемую ласку, что уиллу все это кажется лишь забавным сном, который на утро ты непременно забудешь, но он останется отпечатком на твоём лице на весь день, он будет крутиться в голове, что-то ломать, что-то перестраивать, а затем уляжется преспокойно где-то на дне и покажется лишь глупой фантазией. но это не сон, потому что утром афтон точно увидит несколько засосов на своей шее, он воспримет это с непривычным вожделением, он возвысит себя за счет этого и точно-точно не будет их прятать. девушки в университете обязательно начнут шептаться, может кто-нибудь распустит несколько никчемных слушков, а парень будет лишь хитро улыбаться на встречные вопросы, уводить взгляд и таскаться хвостиком за генри, пока эти загрубевшие тупицы не смогут сложить два плюс два, получив, непременно, пять. ибо уилл не позволит им двоим попасть в неприятности и уведёт всякие подозрения, господь, да на любое из тех мясных бедристых тел, лишь бы генри подольше оставался рядом с ним, лишь бы он продолжал так аккуратно расцеловывать все его тело, полюбившее поддаваться на эти прикосновения. эмили отрывается на короткую секунду, его волосы торчат забавными ниточками в разные стороны, бабочка съехала в сторона, а чужая футболка взмокла от непомерной температуры, но парень счастливо улыбается приоткрытым ртом, и лениво наклоняется над афтоном, дразня показательно и, определенно, безбожно.        — ты правда забудешь все это? — почти неслышно хрипит уилл, практически захлебываясь собственными слюнями. у него глаза бегают в разные стороны, он хочет запечатлеть каждую малейшую деталь, каждый вдох и выдох, каждое движение чужих рук, что трепетно изучали чужой живот, он хочет запомнить это, а затем подробно перенести в дневник, чтобы это резало и мозолило глаза, чтобы это зажило на сетчатке глаза и не пропадало никогда.        — ага. это ошибка, уилл. либо ты избавляешься от ошибок, либо они избавляются от тебя. — многозначительно кивает генри и взгляд его тускнеет на какой-то краткий миг, словно осознание всего происходящего обухом бьет по голове, и он забывает, какой должна быть защитная реакция организма. но длится это не дольше рождения вселенной, собеседник отмирает, его глаза снова начинают отражать бликующий свет, и он вновь целует такого милого раскрасневшегося и вспотевшего афтона.        — ты избавишься от меня?        — мне не придётся.  и уилл ему верит, потому что генри никогда не желал ему зла, потому что генри его уважает и ценит, потому что генри так обходителен и осторожен с ним, не позволяет себе лишнего, лишь спрашивает молчаливое разрешение и, получив его, продолжает зацеловывать молочную шею, постепенно вмешивая в нее оттенки красного и фиолетового. афтон не ошибка, все это не ошибка, так должно быть и обязательно будет, нужно лишь прогнуться ещё сильнее там, нужно неслышно застонать в рыжую шевелюру здесь, нужно показать, как ему хочется этого, как ему это необходимо. господь, неужели он так падок на ласки? господь ему не отвечает, а только сильнее сминает бока, впиваясь короткими ногтями в кожу, оставляя татуированные полумесяцы после себя, да шепчет что-то приятное на ухо, что уилл улавливает лишь глубокими корками подсознания, оставляя его самому разбираться с этим. уилл падок не на ласки, он падок на взаимность, от кого-то настолько хорошего, умного и милого, как эмили. с ним время растягивается в липкую мастику, остаётся мелкими сахарными крошками на кончиках пальцев и губах, обволакивает все пространство вокруг и заставляет забыться в этом медовом наслаждении. забыться настолько, что не позволяет даже ощутить резкий холод, обдавший лицо сибирским ветром идеальной гипербореи. генри отстранился.        — ты чего? — сонно приподнимает голову афтон, глупо моргая расширившимися глазёнками, выглядит как растормошенный лисёнок, ей богу, но эмили даже не смотрит в его сторону, и не замечает этого прекрасного сравнения, которое он бы непременно раскрутил на пару лишних минут размышлений. сейчас он замирает, смотрит пустым взглядом в одну точку, куда-то поверх изголовья, да продолжает задумчиво сжимать чужой бок. ещё пару секунд такого молчания и уилл точно сойдёт с ума.        — хен..        — у меня в общаге, — генри отмирает настолько резко, что афтон неосознанно вздрагивает от липкого испуга, точечно пронзившего его кожу, — под кроватью, — в чужих зрачках пьянство очень отчётливо борется с безумием, и их смертельное танго выглядит завораживающе, особенно если учитывать, что ни одна из противоборствующих сторон не победит, они лишь войдут в идеальный симбиоз и так и останутся на своих местах, — заныкан косяк.  они замолкают оба: уилл не понимает, что от него сейчас хотят, а эмили с предвкушением поджимает губы и готов лопнуть от переполняющей его шалости, которая уже давно перешла все возможные границы. косяк - это хорошо, в любой другой ситуации афтон бы воспринял такой поворот событий со скрытым энтузиазмом, но сейчас.. ему просто хочется продолжить, к чему эта пустая болтовня? хотя давно пора бы привыкнуть, что собеседник сплошняком состоит из этой пустой болтовни, в которой искать глубокий смысл себе дороже, а, возможно, иногда бы стоило.        — ты можешь прямо мне сказать, — уилл приподнимается ещё чуть выше, делая себе привычно возмущённый и отстранённый вид, что в этой ситуации выглядело больше комично, чем серьезно, а генри убирает свою руку с чужой талии - последнее, что их связывало, — я сейчас не способен читать твои мысли.  эмили только вздыхает показательно тяжело, да глаза закатывает, а уилл с отвращением щурит взгляд на такое действо, он не любит, когда его выставляют дураком, а тем более когда это происходит так открыто:       — очевидно же, я сейчас смотаюсь быстренько, заберу его и обратно к тебе.  афтон молчит несколько секунд, чувствуя как все внутреннее рецепторы отказываются отрабатывать только поступившую информацию и требуют лишь продолжения тех нежностей, которые чуть позже можно было и отбросить на второй план и увлечься уже чем-нибудь более.. дьявол, генри прямо сейчас собирается съебаться от него. дошло.        — подожди, ты же не можешь просто так..  но уилл даже не успевает закончить предложение, эмили уже шустро вскочил, будто его ноги не превратились в сплошной плюшевый синтепон, и торопливо натягивал на себя свой свитер, что за долгое время на полу уже успел остыть и понабрать в себя весомое количество кусачей пыли. афтон наблюдает за ним замыленным взглядом, придвигаясь ближе к краю, он все ещё не может осознать уровень той трагедии, которая разворачивается перед его глазами. несколько минут назад было так хорошо и тепло, и хотелось просто раствориться в этом моменте, похожем на пик всех возможных эмоций, не самых чистых и не самых приличных, но все же пик, а сейчас так неожиданно холодно и пусто. но генри же вернётся, да?        — я вернусь. двадцать минут туда, двадцать минут обратно. — словно прочитав мысли товарища вбрасывает эмили, не удосужившись даже повернуться, лишь бросив через спину чужую влажную футболку. она удачно приземляется прямо на лицо ее обладателю, тот с неприязнью отшвыривает ее в сторону и раздраженно цокает. весь этот вечер перестаёт как-то особенно нравиться, злость закипает постепенно, лопаясь от температуры зеркальными пузырьками какого-нибудь металла, а уилл лишь сильнее сжимает кулаки и шумно выдыхает через нос, чувствуя, как ниточка его терпения вот-вот готова оборваться. господи, почему все не может быть так, как он хочет?        — хен, блять, ну какой косяк, тебе разве недостаточно хорошо? — он делает последнюю попытку остановить генри, хотя заранее понимает, что она окажется такой же провальной, как и все остальные, если это рыжее чудовище загорелось какой-то идеей, то его сможет остановить только сама смерть, и то ей придётся очень и очень долго уговаривать чужое сердце перестать биться. в общем, все слова улетали пустотой в воздух.        — уилл.  эмили оборачивается резко, на нем вновь красуются очки, замирает на несколько мгновений, позволяя в полной мере разглядеть огоньки того самого лунного гало в глазах, что так красиво переросло в настоящее рождение сверхновой, он безумец в той самой степени, которая кажется привлекательной, которая не уничтожает, а создаёт, он миротворец, он божий посланник, он нечто свыше, что так тяжело разобрать в томных движениях, он не самоубийца, он наоборот. генри подлетает к нему, будто телепортируется, но это не пугает, даже не заставляет настороженно отстранится, да и времени на хоть какую-нибудь защитную реакцию организма не хватает, потому что афтона так осторожно и нежно обхватывают за щеки, что он забывает о чем думал последние несколько минут.        — мне никогда ещё не было так хорошо, — его лицо расцеловывают с такой благодарностью и трепетностью, что хочется тихонько запищать от переполняющей через края нежности, — просто.. не знаю, я так хочу, не могу держать себя в руках.  но уилл и эти слова пропускает мимо ушей, он только нежится под лучами этого лаского рыжего солнышка, глазки упоенно прикрывает, да губы растягивает в подобии удовлетворённой улыбки, ещё немного, и замурлычет, аки сытый котёнок, дайте просто немножко времени, совсем чуточку.        — ну зачем тебе это? — уилл захлёбывается собственным вдохом, говорить может лишь шёпотом, выдавливая из забитых пор по капельке эту противную жалость к себе, — не уходи, пожалуйста… а генри игнорирует так легко и просто, покрывает и так настрадавшуюся шею мурашками-поцелуями, невесомыми совсем, эфемерные бабочки забивают глотку своими изуродованными телами, а в голове пустота блаженная, если в аду жара, то рай опаляет лишь божественным холодом. афтон отдергивает себя, такие мысли и сравнения сейчас ни к чему, уподобляться эмили - задумка дурная, уподобляться богу - значит пасть на самое дно оскаленной в голоде пасти.        — ты искуситель. — смешливо фыркает генри, отстраняясь на несколько жалких сантиметров, ощущаемых, как целая пропасть между ними. он целует уилла последний раз, налегает откуда-то сверху, как ядовито-колючее озарение, в горло ударяет жар, словно туда бессовестно и томно заливают кипящий уксус, а афтон хватается за чужие волосы, в попытке не потерять сознание от таких эмоций, ему лишь бы удержаться, лишь бы дать эмили понять, что это намного глубже, чем просто ошибка, это настоящий вальс на сибироязвенном скотомогильнике. уиллу тяжело осознать произошедшее, тяжело поверить в реальность всего этого, когда генри отпускает его окончательно, оставляя замерзать парализованную стенозом кожу, но улыбается с таким всеобъемлющим прощение в глазах, умудряясь даже простить самого себя. это успокаивает, в какой-то своей извращённой степени.        — бабочка.        — точно.  и когда этот глупый и старомодный аксессуар, который так изначально раздражал и мозолил глаза, улетает на своё законное место - обратно в шкаф, последняя ниточка, что держала уилла на плаву, обрывается со звуком лопнувшей мышцы в сердце, а дверь подыгрывает этой незамысловатой мелодии, хлопает нерасторопно, словно прижимает пальцы в заколоченном гробу. на их общей могиле красиво бы смотрелись нарциссы.  он не вернётся. эта мысль лишь подогревает кипящую азотом ненависть, которая остаётся единственной вещью во всем мире, что ещё способна греть измученное и изуродованное тело. двадцать минут. тридцать. сорок. пятьдесят. афтон не двигается, его пальцы срастаются вьюнковыми соцветиями с кроватью, он так и не снял с себя этот глупый галстук, он так и не смог оттереть от себя ощущение этих липких прикосновений, он так и не может отвертеться от того факта, что все это лишь огромная ошибка. ошибка, которой они оба позволили случится. он - древнегреческая статуя бога, чей создатель наплевал на неё, оставив высыхать в тёмном подвале на самой периферии дворца. час. два. время теперь не имеет никакого смысла, оно и до этого представляло из себя сборище чего-то не совсем внятного, но сейчас и вовсе растеряло все те позитивные нотки, что придавали его существованию хоть какой-нибудь смысл. он бросил его. дьявол, все оказалось так глупо и просто. уилл устало прикрывает глаза, они кажутся ему высушенным болотом, предметы расплываются, теряются в пространстве, теряют свою значимость, белёсые осколки упорно привлекают взгляд разрушенной святостью, освободившейся скорее, но ему не хочется думать об этом, он уберёт их потом, или не уберёт вовсе. они превратятся в пыль, расплывутся по комнате и будут светить удручающим солнцем из каждого угла, напоминать об этом дне. а генри его не вспомнит. забудет, самолично закинет на горизонт сознания, и это определено не разрушит его до самого основания, он проснётся на утро с головной болью, возможно, с легкой усталостью, споткнётся об запутавшиеся листы бумаги под кроватью, чертыхнётся, но ни за что не уберёт их на место, может он отметит собственное осунувшееся лицо, или то, насколько странно опухли его губы, но он не почувствует ни грамма той вины, которую афтон прямо сейчас хочет затолкать ему в глотку, он не почувствует всю ту боль ледяной брошенности, что разрасталась внутри зелёными листочками аконита, он не осознаёт вес своей ошибки, а ведь она была его личным творением. определенно, одним из тех, которым стоит восхищаться. уилла трясёт от ненависти, он стискивает зубы и жмурит глаза, а в синеватой темноте все равно отражается циферблат часов, чьи стрелки неумолимо ползут вперёд, путаются, смешиваются, рычат, скрещиваются, скулят, просят о помощи, плачут, о господи, они плачут. афтон не выдерживает этого, не воспринимает адекватно то, что его так беспечно бросили, словно блохастую шавку у дороги к лучшей жизни, чернь расползается слишком настойчиво, слишком угрожающе, и он то ли засыпает, то ли просто теряет сознание, и благодарность за этот скромный подарок организма даже не успевает промелькнуть в его голове.        «он не вспомнит. я помню каждую секунду. каждое движение. каждый его взгляд. а он, блять, НЕ ВСПОМНИТ ТО, ЧТО САМ СДЕЛАЛ СО МНОЙ, ОН НЕ ВСПОМНИТ. черт. это только твоя ошибка, хен-хен, только твоя. может быть ты и не вспомнишь этот день, но его последствия обязательно будут преследовать тебя до конца моих дней. я могу обещать тебе это.»