Три крыла железной птицы

— Ваше императорское Величество, прибыл гонец из Рейзефа. Прикажете впустить? — Да, — Клод оторвался от документов и нехотя поднял голову. После отхода от дел количество бумаг не убавилось, а как будто стало ещё больше. Время от времени необходимо было помогать своей преемнице, только начавшей длинный и тернистый путь справедливой императрицы. Поэтому Клод не обрадовался неожиданному приезду Жеронье, своего давнего подчинённого, талантливого дипломата и политика. — Добрый вечер, Ваше Величество. Ему ничего не ответили и продолжили заполнять бумаги, сосредоточенно смотря на кончик пера. Сапфировые глаза мельком посмотрели на кожаный чемодан, покоившийся на коленях Жеронье, молча севшего на кресло и равнодушно ждавшего приказа, который поступил уже через минуту. — Докладывай. Будто зная и совсем не удивившись, гонец чётко, без лишнего движения выложил один тонкий свёрток, обмотанный нитями и запечатанный семью печатями. Клод выгнул бровь, безмолвно спрашивая, что это. Но уже в следующее мгновение выражение его лица поменялось, взгляд стал резче, шокированно округлились глаза. Жеронье только протёр свой монокль, небрежно провёл рукой по каштановым волнистым волосам и усмехнулся: — Вы стали эмоциональнее. — Закрой свой рот, — холодно огрызнулся император и развернул доставленное ему из Рейзефа письмо. Тело теперь никак не выдавало волнение, лишь нервно забил палец по столу. Неуловимое напряжение и жар, как если бы кабинет превратился в кузницу, пахнущую металлом и пламенем, повисли в воздухе. Тишина становилась всё нагнетающее, и казалось, что тени удлинились, заполнив собой всё помещение. Солнце садилось. — Моё присутствие вас стесняет? — подал голос Жеронье, чем вывел Клода из состояния окаменения. Снова непонятно ухмыльнувшись такой реакции и осмотрев скучающе тёмно-синий, искусно отделанный золотом, старый, как раскидистый дуб во дворе, посреди которого в самом уголке, почти незаметно спрятались три одиноких цветочка. Ухоженные жёлтые лилии совсем не вписывались в холостятскую скудную обстановку, в которой пыль перекрыла всю роскошь. — Да. Этого шёпота было достаточно, чтобы подчинённый услышал и послушно пошёл к двери. Около выхода он поправил свой галстук и произнёс: — Теперь решения будут даваться вам сложнее, когда появился тот, кого нужно защищать. — Саркастичная крыса. — Ваше величество. Скрипнула защёлка. Пронзительный яростный взгляд проводил Жеронье в спину, пока тот спокойно выходил. Дипломат не обратил на это никакого внимания, а подошёл как ни в чём не бывало к верному стражнику императорского покоя Феликсу. — Извечный пост? — Господин Годэ, — сэр поклонился, как тому соответствовали правила приличия перед вышестоящим лицом. Посланник Рейзефа замахал ладонью, указывая прекратить формальности, и приступил сразу к делу. — В восемь вечера я уже отбываю. — Почему? — Робейн уже расслабился, но интонация голоса старинного знакомого поселила в нём нехорошие подозрения. — В чём дело, Жерон? — Государственная тайна, — вздохнул тот. Безысходно, мрачно прозвучали эти слова. — Сейчас, сэр Феликс, мне нужно идти. Я прошу, чтобы вы выполнили мою небольшую просьбу. — Для вас что угодно, — положил руку на сердце он. — Тогда передайте императору мои слова, — воздух замер. — Ответ должен быть дан сегодня. Пусть выбор сделается не на личных чувствах, а на понимании того, что стоит на кону. Рыцарь промолчал, посмотрел вслед уходящему Жеронье Годэ. Мрак охватывал коридор без окон, скрывая и без того тёмный силуэт гонца, дипломата и предвестника. Предвестника перемен.

***

— Его Величество Клод де Эльджио Обелия просит личной встречи с Вашим Императорским Величеством. — Я поняла. Мягкие лучи солнца играли в расписных шёлковых занавесках, отражаясь в таких же золотых вазах, украшениях трона, кабинета Императрицы и завитых кудрях, уложенных в замысловатую причёску. Хризантемы на столе отдавали терпким благоуханием. Драгоценные камни повсюду сверкали, но их не было слишком много, наоборот: их сияние приятно контрастировало с тёмным деревом и стенами, покрытыми бардовым шёлком. Среди мёртвой тишины глухо отзывались каблуки и шуршание накидки из меха соболя. Наконец, Атанасия де Эльджио Обелия зашла в бывший кабинет императора. Взгляды встретились. Лицо мужчины преобразилось, сапфиры в глубине посветлели, а топазы ответили им тем же. Но последние померкли в странном ужасе, когда выражение снова сменилось, и Атанасия, замершая в оцепенении, почувствовала нутром, что что-то происходит. — Ты звал меня, папа? Отошедший император нахмурился и жестом сказал девушке сесть напротив него. Натянутость стала ощущаться явственнее, когда в руки был передан свиток, чисто-белый, без подписи и оформления, с сухим, словно машинным, почерком. Сначала было недоумение. — Ч-что?.. После — неверие. Дочь посмотрела на отца. С каждой прочитанной строчкой губы всё больше дрожали, а руки сжимали клочок бумаги. Даже буквы казались страшными, угрожающими, безобразными в том, что они несли. Всего пять строк. — Мой подчинённый принёс это вчера, — до дрожи холодно прозвучал голос Клода. — Для обычного человека это ничего не значащий срок, но для власти — вечность. — Это неправда… — голос императрицы дрогнул. Ладонью прикрыла рот, пока глаза постепенно расширялись от ужаса. — Не сейчас… Почему именно сейчас? Мужчина среагировал мгновенно, обхватил лицо дочери и твёрдо произнёс: — Это правда. Рэйзеф готовит войну. — Но ведь это не продлится долго? — с надеждой произнесла она. — Папа, война же пришлась и на твой век, ты можешь сказать мне. — Время сменилось, — бесстрастно прозвучали эти слова. — Мы не знаем, что она готовит, какие технологии применялись при создании вооружения Рэйзефа, сколько магов было задействовано. Может измениться весь ход совершения войны. Атанасия, казалось, ничего не слышала. Полное непонимание сотрясало её сущность, словно осенний лист, а тело рефлекторно искало опору. Мысли проносились в голове одна за другой, паника, горечь, ярость, раздражение, обида. Только одна могла принести успокоение. — Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Ответом послужил бессловесный кивок. Императрица ушла, оставив самого близкого человека одного. Только сейчас стало заметно, как он волновался, и любая выдержка уступила бесконечной любви к златокурой девушке. У Клода пролегла морщинка, уже давно забытая, пересекающая лоб, словно борозда на пахоте. — Ваше Величество, помните, у нас несколько вариантов, — нарушил мёртвую тишину «кровавый рыцарь», вошедший неизвестно когда, но тот никак не отозвался. Словно под грузом склонялся всё ниже торс, пока руки зарылись в свои волосы и закрыли глаза. — Она выберет войну. Мрачнее ночи стал кабинет. Никакой бархат, никакие драгоценности не могли противостоять реальности, сиротливо померкли. Если бы это не было вечно солнечная Обелия, пошёл бы дождь, а молния ударила бы высокий шпиль, ставший теперь целью, бывшей на мушке неизвестных врагов, объявившихся, как снег на голову. Решение Атанасии было уже ясным. А смятый лист упал на пол, чтобы его там через полчаса нашла любопытная служанка и прочитала: «Государство юга собирает вооружение. На совете межнационального собрания принято решение о начале войны с Континентом. Поставляется определённое количество металла. За спиной правительства стоит неизвестный. Немедленно призвать солдат и приготовиться к худшему исходу.»