Полночь

      Черные, украшенные золотом, мундиры. Серебряные ленты на плече. Высокие сапоги. Такую форму носили солдаты человеческого мира, которых также называли охотниками на ведьм. Вообще-то, это вся информация, которая давалась во время обучения детям магов. Не нужно было знать много деталей, достаточно увидеть на человеке данную расцветку, чтобы либо спасаться, либо атаковать врага. Теодора старалась внимательно рассмотреть каждую деталь, раз ей была дана такая возможность, но эти люди не спускали с нее глаз, поэтому самой Теодоре приходилось их прятать.       Солдаты привели ее сначала в одну гостиницу, которая находилась недалеко от места, где она пряталась в первый раз, но там совсем не оказалось ни комнат, ни вообще каких-либо свободных мест помимо, поэтому пришлось идти в другую, которая располагалась на одной из улиц, ведущих на главную площадь, очень близко к ней самой. Там повезло ухватить целую комнату, но учитывая ситуацию с все еще прибывающими беженцами, ее предупредили, что в любой момент к ней могут подселить кого-то еще. Это не очень устраивало Теодору, но, в любом случае, лучше так, чем привлекать внимание, бродя по ночам, да и скоро она уедет отсюда навсегда. Она с улыбкой приняла помощь этих ребят, постаралась изобразить глубочайшую благодарность. Нет, она действительно была им благодарна в какой-то степени, ибо без них она бы не пришла сюда сама, но все же больше ей не особо хотелось с ними пересечься хоть когда-нибудь.       Когда они наконец оставили ее и ушли, Теодора, не взглянув ни на одного человека из тех, кто сидел за столиками на первом этаже, поднялась наверх. Настроение было испорчено тем, что вначале она заблудилась: пошла не в то крыло. После нескольких минут петляний по дому найти нужную комнату уже не составило труда.       Комната была неплохой. Это была далеко не роскошь ее замка, но стоило признать, что здесь было гораздо уютнее, чем там. Пусть стены были не выложены ровным камнем, а оббиты деревом, Теодора чувствовала комфорт, только переступив порог. На улицу выходило одно небольшое окно с закрытыми ставнями, на полу у входа лежала обыкновенная запятнанная тряпка, которой уже наверное лет сто, на небольшом столике в углу стояли две лампадки: она горела, а вторая, видимо, шла в запас. Кровать стояла у противоположной входу стены и была больше сдвинута в сторону окна. Доски под ногами скрипели от каждого шага, это немного пугало, но нечто подобное можно было пережить, по сравнению с тем, что она испытала за эти несколько дней.       Пока что все сложилось очень удачно. Ей повезло наткнуться на этих сердобольных ребят, повезло наткнуться на монстра прямо перед ними и разыграть ту сцену. Эти парни были, может быть, милыми и даже симпатичными, но это мало ее волновало, она не хотела больше их встречать, сейчас важнее всего было - уехать как можно дальше и обеспечить себе безопасность.       Теодора решила, что лучше обдумает это все позже, и неуверенно прилегла на кровать, которая была очень жесткой, а тонкое подобие одеяла не помогало это как-то смягчить. Однако подушка, похоже, была набита хоть каким-то пухом или перьями. Несмотря на такие условия, она закрыла глаза и заснула довольно быстро.       Она спала до самого вечера, но больше ей просто не позволили.       Что-то пробудило ее так резко, что сердце в груди ненормально заколотилось, а дыхание и вовсе пропало. Теодора вскочила с подушки и дрожащими руками схватилась за шею, чтобы как-то себя успокоить. Вокруг было тихо и спокойно, она не знала, что так напугало ее во сне. Но тишина не длилась слишком долго, снаружи все громче становились чьи-то голоса и визги. Она смотрела на закрытые ставни несколько минут, вздрагивая от каждого непривычного звука, но когда дрожь прекратилась, она все-таки встала с кровати и подошла к окну, отворяя его и выглядывая наружу.       Практически под ее окном, в пыли, на дороге бесчинствовала женщина.       Дымчатые в свете солнца крылья сразу же выдавали эту женщину, но здесь, в этом городе, явно происходит что-то странное. Почему все, и маги, и монстры, суются сюда днем, прямо при людях? Что творится у них в голове? Зачем они добровольно отправляются на обречение? У них не будет шанса спастись. Они даже не скрываются и бегут, как Теодора, они просто бездумно бросаются в огонь.       Женщина даже не обратила внимание на звук деревянных ставней, она продолжала вжимать что-то в землю и рычать. Теодора не собиралась высовываться слишком сильно, но она все же пыталась разглядеть, что находится в руках этого монстра. Ее сердце на миг дрогнуло, когда она увидела совсем маленькую светлую макушку. Эта тушка в руках женщины уже не двигалась и не издавала никаких звуков. По губам Теодоры пробежала дрожь, и она плотно сжала их, но горечь все равно слишком ярко отразилась на ее лице. Внутри нее шумела настоящая борьба. Она не могла однозначно отнестись к этой смерти, потому что в конце концов это просто ребенок, который никому ничего не сделал и просто оказался в неудачное время в неудачном месте. Но в то же время этот ребенок через несколько лет вырастет и будет точно так же убивать таких же детей ее народа. И все же она не могла заставить себя принять вторую сторону. Ей действительно было жаль малыша.       В следующее мгновение на женщину налетели охотники, сломали несколько костей в крыльях, изрезали своими оружиями все ее платье. Они связали ее руки, но при этом два человека все равно крепко держали их, синяки покрыли ее тело мгновенно, самый большой расплывался от переносицы до левой скулы, со щек осыпался песок, а волосы стали похожи на собранные в комок тенеты. На улице сошлась огромная толпа, каждый кричал и дергал женщину то за волосы, то за крылья, вырывая клочьями то спутавшиеся комки, то перья. Кто-то специально наступил на юбку ее платья, и та с громким треском порвалась так, что теперь едва прикрывала бедра. Совсем стихшую женщину даже такой позор никак не заставил среагировать, она прятала лицо за остатками волос и лишь громко дышала.       Толпа то гневно шумела, то злобно гоготала, Теодору пугали эти звуки, и она хотела закрыть окно, чтобы хоть немного их приглушить, однако страсти только разгорались.       - Это мой сын! Оно убило моего сына! - Визжала упавшая на колени мать оставленного на дороге мальчишки, ее слова подхватили и другие женщины.       - Оторвите ей руки! Зубищи поганые выдрите!       - Пузо вскройте, не баба это! Ребенка малого сожрала!       - Ноги, руки перерезать, в псарню бросить!       Пока ее тащили к площади, толпа продолжала собираться и гнаться следом, а Теодора, которую пробирало до костей все, что она слышала, вдруг увидела нарастающий столб дыма. По рукам в очередной раз пробежалась волна дрожи, и, возможно, она понимала, что происходит, но ноги будто бы сами понесли ее тело наружу, она догнала этих людей так быстро, что даже сама не заметила, как оказалась прямо за их спинами. Все они продолжали что-то кричать, а позади с этими криками сливались рыдания матери.       - Так и быть, будет вам сегодня представление, - засмеялся один из мужчин, удерживавших женщину, а после они принялись приковывать ее к тому самому каменному столбу. Теперь Тея поняла, почему тот был так обожжен. Женщина не выказывала никакого сопротивления, но в какой-то момент ее взгляд слишком резко устремился на Теодору.       Накиданная трава, сено и какие-то отходы разгорались все сильнее, и охотники наконец отошли подальше от разжигавшегося зрелища. Руки женщины были прикованы тремя прутами, а на висевших лодыжках были видны опухшие темно-фиолетовые синяки, голова опущена вниз, а крылья за пару взмахов отрубили, бросив гореть вместе с остальным мусором. Сама она была с ног до головы облита какой-то жидкостью, перемешавшейся с кровью.       С тем, как огонь увеличивался и приближался к ногам женщины, в Теодоре поднималось какое-то страшное чувство, что-то, что она еще никогда не ощущала и не знала вовсе. Она не была способна определить, что это, но будто бы все, что находилось внутри нее вплоть до самого нутра, до самой-самой глубины, кто-то обхватил точно такими же прутьями и со всей силы скрутил их, сдавил так, что она распалась на невозможные маленькие кусочки, превратившись в песок, который сейчас топтали эти люди, который сейчас обжигало это пламя.       Как только огонь добрался до своей цели, руки Теодоры дрогнули всего один раз, но поднять их, чтобы закрыть уши, она так и не смогла. Сердце в груди то останавливалось, то снова колотилось как бешеное. Теодора знала, что эти невыносимые визги и крики будут слышны еще очень долго. Она сильно пожалела, что решила остаться в этом городе. Очень жалела, что вообще сунулась в город людей.       Пламя двигалось по телу женщины очень быстро, но когда все сено, мусор и остатки одежды на женщине превратились в пепел, костер нарочно залили водой. Теодора даже не заметила, как людей стало вдвое меньше, она не заметила, что стоит неподвижно с самого начала этого зрелища, что она единственная просто стояла и молчала.       Когда огня осталось совсем немного, к столпу было приковано... что-то. Это нельзя было назвать даже подобием человека, это была полностью лысая и голая кукла с выжженными глазами и темно-бурой, сгоревшей кожей, покрытой отвратительными корками, кусками мяса, торчащими костями и волдырями. Прутья убрали, и это тело упало на песок, прямо на угли, и тогда до всех донеслось очень тихое надрывистое хрипение. Вот оно.       Теодора перестала дышать, а когда к телу подбежали люди и стали топтать его, раздавили все пальцы, превратили в месиво остатки лица, она полностью потеряла ту ниточку, которая держала ее в мире реальности.       Внутри было пусто. Она не чувствовала ничего, смотря на происходящее. Было ли это хорошо? Или, может, плохо? Она не знала.       Когда на площади не осталось никого и ничего, кроме остатков жара и отвратительной кучки у опаленного столба, Теодора пришла в себя. Она по-прежнему не воспринимала ничего из того, на что смотрела, она просто развернулась и, как и все такие же люди, пошла... обратно. Биение в груди было на удивление ровным. Однако где-то, пока что довольно далеко, было странное осознание, что увиденное переменило в ней что-то, что-то сломало, что-то перевернуло, что-то задело. Ясность ума все еще не возвращалась, Теодора чувствовала себя одновременно ужасно и одновременно никак. Возможно, внутренне она стала похожа на ту кучку, оставшуюся на площади...       Она захлопнула ставни, вернув в комнату темноту. В комнате теперь было также темно, как в голове. Она вернулась на кровать, свернувшись в маленький комок и продолжая размеренно дышать без единой мысли.