Полночь

      — В детстве мы постоянно пытались всеми способами убежать из дома и побродить по лесу.       После красноречивых описаний местности и истории, Николас довольно быстро перешел на ностальгию.       — Разве это не опасно?       — Опасно, — согласился он, с улыбкой кивнув головой. — Но нам по семь лет было, о чем ты говоришь? Ха-ха.       — Ха-ха, — повторила Тея.       Мимолетно ей подумалось, что если бы она в детстве попыталась сбежать, то, во-первых, у нее бы это даже не получилось, поскольку за ней был присмотр и днем и ночью — она никогда не оставалась одна, а во-вторых, если бы и удалось, потом ее могли ждать только несколько часов «воспитательного» избиения и ночь в маленькой душной комнате заключения. Она побывала там лишь раз. На самом деле до того, что случилось в ту страшную ночь с ее семьей, она могла выходить за пределы замка, могла гулять по окрестностям, хоть и под присмотром, но всего одной няни. Теодора любила играть с ней в прятки и убегать дальше, чем было положено, но с ней никогда ничего не случалось. После того, как опеку над Теодорой взяла карга Мунна, любой взгляд в сторону дверей наружу мог жестоко наказываться. Она попыталась сбежать всего раз, когда еще горевала по матери и сестре, и наказание за это надолго отвратило ее взор от дверей наружу.       Пока темная сторона воспоминаний не затянула ее полностью, Теодора взглянула на Эдварда, который по-прежнему молчал и даже не смотрел в их сторону, а после вернулась к разговору с Николасом.       — Как давно вы на службе?       — Ну-у, не прям уж «давно», но, в какой-то степени, да. Как с пяти лет начали, так и продолжаем.       — Служить?       — А, нет. Сначала учились, знаешь, все, что по книгам и учебникам, потом на практике учишься применять, а настоящая служба началась четыре года назад.       — Понятно.       — А чем ты занималась в своем городе до… ну… ты поняла…       Николас выглядел смутившимся из-за того, что поднял эту тему, вероятно, подумав, что Теодоре она может быть неприятна. Уголок ее губ дрогнул в какой-то необоснованной улыбке.       — В основном много читала, — она не знала, как именно проходит воспитание женщин в этой стране, только то, что они здесь по статусу стоят чуть ниже мужчин, поэтому правдоподобную ложь придумать на ходу было очень сложно.       Решив, что лучше обозвать себя бездельницей, она продолжила.       — Родителей я уже давно не помню, меня воспитывал дедушка, который чересчур меня оберегал, так что я просто помогала ему по дому и читала все, что он мне приносил.       Николас раскрыл было рот, чтобы что-то сказать или удивиться, но в итоге промолчал и просто кивнул, никак не прокомментировав это откровение.       Тут Эдвард почему-то решил, что должен высказаться.       — Если ты решишь вернуться в город, тебе все равно придется чему-то учиться, чтобы работать или вступить в брак.       Теодора затаила дыхание, когда он произнес эти слова, но только потому что ей захотелось рассмеяться. Слышала бы это карга Мунна… За время своего заточения в замке Теодора уже побывала в предбрачных отношениях. Первого несостоявшегося жениха Мунна очень скоро сослала, а второму удалось вовремя сбежать. Почему Мунна держала мужчин на расстоянии от Теодоры — ей и самой не до конца ясно, да и сама Мунна в этом вопросе была достаточно категорична в отношении себя: ни мужа, ни детей у нее не было, а ухажеры вскоре перстали тянуть к ней свои руки.       Мужчин среди магов было намного меньше, чем женщин. Это, скорее, была редкость, исключение, чем что-то закономерное. С самого начала истории магов мужчин рождалось крайне мало. Отсюда происходили странные взаимоотношениями между несколькими магами, когда один мужчина мог строить семью с тремя и более женщинами, либо отсутствие семьи вовсе. В последние годы все это пришло к тому, что отношения стали более поверхностными, и ни одна из сторон слишком сильно не привязывалась друг к другу. Мать Теодоры вступила в брак по большой любви вскоре после того, как у них уже родилась первая дочь, но муж ее вскоре погиб во время одной из стычек с армией людей. Поэтому они с младшей сестрой своего отца не знали и видели его лишь мельком в медальоне матери, которая старалась не показывать его никому, даже после смерти оставляя память лишь одной себе.       — Обязательно, — бросила Теодора, решив, что его-то странное и скупое мнение ей точно никогда не пригодится, тем более, что вернуться в город и снова быть в постоянной опасности она точно не собиралась. Если ведьма позволит, Теодора останется у нее навсегда.       Внезапный приглушенный рев заставил всех троих остановиться.       Не успели они определить, откуда именно он исходит, как Эдварда сбило с ног что-то огромное. Теодора сразу увидела отблеск черных перьев.       Николас схватил женщину за крыло и с силой оттащил ее от напарника, едва не перекинув тушу через себя. За это по нему тотчас ударили другим крылом, но он смог устоять на ногах, при этом, судя по хрусту, успев схватить одну из костей и сломать ее.       Визг женщины и лязг оружия слились в один звук, который больно резанул Теодору по ушам. Она зажмурилась и попятилась назад, чтобы не участвовать в этом бою, но своим движением она привлекла внимание мага. Та вмиг устремила на нее яркие зеленые глаза. Теодора будто бы услышала, как ее сердце гулко стукнулось о ребра. Она где-то видела эти глаза. Эта женщина смотрит на нее. Она смотрит так, будто понимает…       — Это ты! — Крикнула она и хотела броситься к Теодоре, но тут сзади ее схватил Эдвард за оба крыла и повалил на землю.       Теодора… почувствовала, она услышала в этом голосе знакомую интонацию, и сердце тотчас упало в пятки. Она до сих пор не знала почему, но монстры и другие маги, похоже, чувствовали, что она на самом деле не человек, более того, они чувствовали, что это именно она, а не кто-либо еще. Теодора боялась думать о том, что человеком ее могут видеть только люди и охотники. Потому что, если это так, ей никогда не сбежать, ей никогда и нигде не спрятаться. Она как на ладони перед всеми, от кого убежала. Постоянно защищать ее никто не будет, а сама она не сможет постоять за себя перед магами, ее на каждом шагу будет ждать смерть. Она может остаться у ведьмы, но как она может быть уверена, что та тоже не разглядит в ней мага? Похоже, в этом мире ей совсем негде спрятаться, некуда сбежать.       Совсем не такую жизнь она хотела…       Теодора не знала эту женщину, но черты лица были знакомы, значит они уже встречались.       Что она могла сделать? Она могла лишь ринуться в сторону от битвы и спрятаться, позволяя своим компаньонам убивать всех, кто мог бы узнать ее и раскрыть. Ей не очень нравилось подобное положение дел, но иначе никак. Да, ей не нравилось видеть смерти подобных ей, да, может быть, все эти маги суются сюда один за другим из-за того, что чувствуют ее присутствие, да, ей, может быть, стыдно за это. Однако она просто хочет выжить. Все эти маги не дали ей ни капельки счастья за всю ее жизнь, она выросла среди насилия и жестокости. Она не чувствовала ни капли ответственности за «свой» народ, она не испытывала боли, глядя на их смерть. В конце концов, возможно, она ненавидела просто-напросто всех. Возможно, именно поэтому ее желанием перед богиней была новая жизнь, а не примирение двух народов. Возможно, тот самый ребенок внутри нее где-то в глубине своей души не то что не был против, а даже желал, чтобы все они просто перебили друг друга и на этом все закончилось. Теодора, думая об этом, чувствовала себя настоящим чудовищем, но, вероятно, это была самая настоящая правда.       Как смешно, что вся эта правда всплыла наружу именно в этот момент.       И смешно, и позорно.       Теодора быстро поняла, что действительно ничего не чувствует.       Она ничего не почувствовала, когда чужие крылья превратились в кровавую смесь перьев и мяса. Она лишь думала о том, что не хотела бы оказаться на ее месте. Когда с магом было покончено, она вышла из укрытия и быстро вернулась к компаньонам.       — Отбоя от них нет. Что ж так много в последнее время? — Проворчал Эдвард, очищая свой меч.       Теодора кивнула и хотела ответить что-нибудь похожее на это утверждение, но всеобщее внимание привлек громкий плач откуда-то из-за кустов. В следующую секунду к мертвому телу подлетело что-то маленькое и очень худое.       Повернувшись, они увидели, как ребенок — мальчик — упал на грудь женщины и начал рыдать так громко, что это, кажется, в тот же момент должно было больно кольнуть абсолютно всех, кто находился здесь.       Мальчик кричал и хватал в кулаки ткань ее порванной одежды, звал ее имя и просил убежать вместе с ним, открыть глаза и убежать. Его даже не пугало, что убийцы его матери все еще стояли за его спиной.       Пожалуй, это был один из единственных разов, когда сердце Теодоры по-настоящему дрогнуло… Она прекрасно понимала чувства этого мальчишки. Когда-то давно она точно так же убивалась над телами матери и сестры. В груди застучало еще сильнее, когда она осознала, что сейчас Николас с Эдвардом убьют и его… но ей все еще стоило заботиться лишь о себе. Она не могла проявить милосердие, за что в глубине сердца и души просила у мальчика прощение. Но, может быть, смерть для него будет не столь ужасной судьбой. Он остался совершенно один, причем на территории людей. Чтобы добраться до магов, ему придется идти очень долго, чтобы не попасться, да и в целом ему надо знать, куда идти, вряд ли такой маленький ребенок мог бы запомнить дорогу. Да и питание… Он сможет прожить еще несколько месяцев, но в конце концов все равно умрет, возможно даже мучительнее, чем сейчас.       Однако Николас с Эдвардом переглянулись и, махнув Теодоре рукой, направились дальше по тропе, убрав оружие и даже не смотря на ребенка. Сначала она застыла на месте, шум леса все еще разрывал дикий плач малыша, и он быстро вывел ее из оцепенения. Теодора побежала за ними.       Когда они отошли на достаточное расстояние, она все же решилась спросить.       — Почему вы пожалели ребенка?       Она постаралась сделать тон более нейтральным и искренне любопытным, чем настороженным, чтобы они не подумали, будто она хочет его смерти или хочет как-то осудить их, донести за излишнее милосердие. Насколько Теодора знает, обычно охотники не щадили никого.       Николас из-за этого вопроса скривил лицо и глубоко вздохнул.       — Ребенок ничего нам не сделал.       Это объяснение казалось простым, но очень недостаточным. Теодора уже хотела начать спрашивать как-то по-другому, но Николас сам продолжил за нее.       — Да и, честно говоря… и я, и он — мы рано потеряли наших матерей, и это… Я просто не могу себе позволить.       Теодора кивнула и посмотрела на Эдварда, который все еще выглядел равнодушно, но пару раз его взгляд был обращен к напарнику, так что она предположила, что он согласен с тем, что тот говорит.       — Хотя, честно признаться, — вдруг усмехнулся он, — когда это случилось со мной, я бы предпочел умереть вместе с ней.       Глаза Теодоры расширились, и она последний раз рвано кивнула, после чего отвернулась, чтобы не продолжать этот болезненный разговор.       Вместо этого она подумала о том, насколько их жалость уместна. Знают ли они, что этот ребенок, оставшийся совсем один, в любом случае умрет либо от голода, либо от сожжения, как та женщина на площади. Если им так жаль этого ребенка, то просто стоило подарить ему быструю смерть, а не продлить жизнь, которая может так зверски закончиться. Тем не менее, конечно, никто не отменял исхода, в котором ребенок вспомнит дорогу в земли магов и спасется, но этот шанс совсем невелик…       Пока позади плач продолжал все больше стихать, их путь подходил к концу, поскольку через какое-то время вдалеке уже был виден небольшой деревянный дом.