В темноте

Где-то капает вода. Ты слышишь волны и крики чаек, можешь различить голоса в трюме и шорох когтистых лап в отсеке с провизией. Звук карандаша по бумаге, звон половника по котлу.Колючее одеяло. Запах мочи из угла каюты — тебе поставили туда ведро. Кто теперь капитан, ты не знаешь и ебал знать, после ухода Эда всё стало неважным. Он рыдал и хотел тебя пристрелить, но команда не дала. В другом случае ты бы, возможно, растрогался, но, блять, не в этом. Ты ненавидишь этих сентиментальных святош, которые не дают тебе освободиться. Порыв воздуха, еле слышный скрип петель. — Мистер Сприггс, что вам надо? — Как ты узнал, что это я? — кровать ощутимо проминается, ты прижимаешься спиной к стене. — Карандаш больше не царапает бумагу. — У тебя идеальный слух. Я был далеко. — Все чувства обострились. Зачем вы пришли, мистер Сприггс? Вынести мой лоток? Поизмываться над калекой? Слышишь свой голос словно со стороны. Хриплый, низкий, глухой. Интересно, мальчишке не противно сидеть рядом? Принюхиваешься. Пахнет эфирными маслами, солью и немного потом. Ни страха, ни отвращения. Может, любопытство? Думает, как великий и ужасный старпом превратился в *это*? — Прекрати. Прохладная рука касается твоей, бьёт, как самая осторожная в мире плеть. — Прекрати. Никто над тобой не измывается. Команда переживает. — Если команда и правда… переживает, пусть даст мне пистолет или откроет дверь, или я, богом клянусь, удушу себя шейным платком. — Я принёс тебе сэндвич. — Не голоден. — Поешь, а то совсем ноги протянешь. — Ногу! — Не рычи, ты понял, что я хотел сказать, — его голос спокойный и без ноток тошнотворной жалости. Грызёшь бутерброд, хотя предпочёл бы делать это в одиночестве. Мальчишка не уходит. Сидит. Ты слышишь его влажное дыхание: хочет что-то сказать, кусает губы. Он напряжённый, нервный и зажатый, ничего не осталось от прежнего жеманного выскочки. — Я хочу тебя нарисовать. — Что, блять?! — Хочу тебя нарисовать. На память. — Не дождёшься. Отворачиваешься к стене. — А если… если я дам то, чего ты хочешь? На некоторое время ты словно лишаешься возможности говорить вслух, и фраза выходит рваной и каркающей: — А вот это… уже другой разговор… мистер Сприггс. — Можно просто Люциус. Он приходит на следующий день, приятно пахнущий разными травами. — Раздевайся. — Нахуя раздеваться-то? — на всякий случай напрягаешься. — Мне нравится рисовать обнажённую натуру, — ты уверен, что он пожимает плечами. И мечтательно улыбается. — Мужские тела красивые. — И скольких ты уже… нарисовал? — На корабле? Всех, кроме тебя… и бывших капитанов. Звучит очень двусмысленно, и ты морщишься. Но тебе терять нечего, твоё уродливое тело вряд ли его заинтересует, поэтому ты послушно стягиваешь шмотки и садишься на край кровати. Немного нервничаешь, но запах успокаивает. — Лучше вот так. Ой, прости. Сейчас покажу. На плечи ложатся мягкие руки, поворачивают, выпрямляют, касаются бёдер, чуть разводят их в стороны, наконец, оглаживают заросшие щёки и задают направление. Жарко. Тебя давно не касались. Никто. Никто не ради причинения боли. — Удобно? — Приемлемо. — Тебе так сидеть не один час. Прими удобную позу в рамках заданных координат и не выделывайся. Фыркаешь: — Есть, капитан. Мальчишка не произностит ни слова, только чиркает по бумаге. Теряешь счёт времени, пока спина не начинает ныть. Хочешь указать, что тебе не тридцать, но не успеваешь: — На сегодня всё. Одеваешься и юркаешь под одеяло, думая, что сможешь уйти в себя и немного отдохнуть. Может, даже поспать. — Расскажи о себе. Он садится в опасной близости от бедра. — Это ещё нахуя? — Хочу написать биографию. Разве тебе не хочется увековечить память? — Зачем кому-то знать про меня? — Шутишь?! Люди страх какие любопытные. Представь, через сто лет пиратов не останется, и юные парни и девушки будут фантазировать о тебе. Или писать книги. С картинками. А я сделаю всё так, чтобы было реалистично. Вдруг Стид закажет биографа, и ты в его истории будешь злобным и жалким, а? — Это похоже на Боннета, — киваешь, хмуря брови. В этом что-то есть. Так или иначе, ты скоро умрёшь, почему бы не воспользоваться возможностью? — Я буду записывать ключевые моменты. Можешь начинать. — Да нечего там рассказывать, — ворчишь для видимости, но потом с кряхтением начинаешь. Сначала медленно, неуверенно, сбиваясь и перескакивая с факта на факт, с даты на дату. Он тебя не перебивает. В какой-то момент становится трудно дышать: ещё никому, даже Эду, ты не рассказывал всего, но открываешь душу заносчивому мальчишке, который может завтра же растрепать всему кораблю. Ты выкладываешь ему всё. — Иззи, лови! — звонкий голосок сестры. Рыжая, как тысячи солнц, ты обожал её. Её забрало море, когда вы рыбачили у побережья. Ты не смог её спасти. Потому что слишком мал, потому что плохо плаваешь, потому что ты никчёмный, слабый и жалкий. — Дети, домой, пора ужинать! Я испекла пирог. Матушка. Тебе от неё осталось кольцо, которое ты хранишь до сих пор. Сосновый лес. Дом. Овраг. Небо. Синее небо, ты так давно не видел неба, оно режет глаза… Ты больше не слышишь скрип пера. Мягкие пальцы проводят по твоей щеке, словно стирая что-то. — Достаточно, Иззи. Колышется воздух, хлопает дверь и щёлкает замок, запирая тебя в темнице. Он приходит каждый вечер. Приносит ужин. Сначала рисует, а потом расспрашивает, вдумчиво конспектируя, наверняка высунув язык от усердия, раньше ты нередко за ним это наблюдал. Чем ближе приближается история к концу, тем страшнее. Жаль, что ты так и не увидишь, что у него получилось. — Не хочешь прогуляться? — Что? Видимо, ты задремал. Люциус всё ещё в твоей комнате, хотя вы уже закончили на сегодня. Тебе кажется, что ты ослышался: другие члены экипажа не без оснований считали, что ты тут же выпрыгнешь за борт, стоит тебе оказаться на солёном воздухе. Вы медленно идёте к верхней палубе, останавливаясь чаще, чем позволяет самоуважение, но он не унижает тебя помощью. Садитесь на мешки, набитые чем-то мягким, ты откидываешься на спину, поднимая голову к небу. Свежий острый ветер обдувает воспалённое лицо. — Какая сегодня луна? — жадно спрашиваешь ты, нуждаясь в любой информации. — Я её не вижу, — небрежно пожимает плечами. — Это не значит, что её нет, — ворчишь. — В это время ночи она должна быть там, — указываешь пальцем. — Там ничего нет, — всё так же спокойно. — Новолуние. Блядское новолуние. Как же я… упустил… Потерял счёт времени. Какое сегодня число? — Мм, семнадцатое августа, а что? — О, дьявол. Уже три месяца, как я… Не можешь договорить. Щёлкающий звук. Ещё раз и ещё. — На. Ты затягиваешься и, наконец, чувствуешь себя хоть немного живым. Вы курите одну на двоих, а потом Люциус ложится рядом, устраивая твою голову на своём плече. Зарывается пальцами в волосы, распутывает их, разлепляет от пота и хрен ещё знает чего, и ты дёргаешься от боли. — Я могу… мы можем сходить вымыться и побриться. Я ещё не рисовал лицо. Мне кажется, с усами и бородкой тебе шло больше. — Нахуя тебе это нужно? — Что именно? — Вот это. Нахуя ты со мной возишься? Если из жалости, пристрели лучше сразу. — Да что ты заладил. Мне тебя не жаль. Я просто… — Что просто? Что ты мямлишь, Люциус? Прошлым ты нравился мне больше. Дерзким, острым на язык… — Ах, так я тебе нра-а-авился? — в его голос возвращаются прежние нотки. — А теперь, значит, не нравлюсь? — А теперь я не понимаю твоих мотивов. А когда я чего-то не понимаю, я бешусь. — Да ты всегда бесишься. Бешеный пёс Иззи. — Да пошёл ты. — Сам иди. Понимание холодным студнем растекается по желудку. — На что ты спорил? И с кем? — О чём ты? — Ты поспорил с кем-то. Что я расскажу тебе свою историю. Что позволю рисовать без одежды, выгуливать, как собаку, трогать, жалеть, кормить вшивыми ужинами. Кто этот гадёныш? — Тшш. Тшш, Иззи, тише, никто ни с кем не спорил. Он гладит тебя по голове, как ребёнка. — Я клянусь тебе. Я это делаю, потому что хочу, и только. — Я тебе не верю. У всего должен быть смысл. Цель. Выгода. У тебя стучат зубы. Он целует тебя неожиданно резко, не попадая сразу, вы бьётесь носами, он чертыхается и прикусывает твои губы, засовывает в рот влажный мягкий язык, изучает изнутри. Ты задыхаешься, забывая, что можно дышать носом, хрипишь, вцепляясь в ворот… должно быть, это тельняшка. Мягкая. Чувствуешь, как ходит ходуном его широкая грудь, тебя всего трясёт, кажется, что это розыгрыш, обман, на вас все смотрят и смеются, ты даже слышишь их, слышишь утробный хохот Эда, визгливый высокий смех Боннета… — Иззи. Иззи. Ты в порядке? Тебя бьют по щекам, ты рычишь, доведённый до бешенства и горя. — Тшш. Я с тобой. Всё хорошо, — он баюкает тебя в объятиях. От этих лживых банальностей ты со стоном оседаешь на мешок. — Я… я хочу домой. Какой идиот. Кроме корабля у тебя нет дома. Но он всё понимает правильно и ведёт тебя в каюту. Усаживает на кровать. Ты бы ни в жизнь не подумал, что он будет… видимо, он повредился рассудком от купания в море. — Ты правда поможешь мне убить себя, когда мы закончим? — хрипишь еле слышно. — Обещаю. — Спасибо. Нащупываешь его руку. Близость смерти делает тебя сентиментальным, Из? Или стыд со страхом где-то потерял? Только сейчас понимаешь, что твоё «закончим» можно понять и по-другому. Оглушительно краснеешь, надеясь, что он не видит в темноте. Он раздевает тебя медленно и осторожно, боясь спугнуть, как… — Как единорога, — подсказывает Люциус. — Ты мой единорог. — Чудовищно пошло, — шипишь ты. — Да? А мне казалось, что тебе понравилось. Что это у тебя на спине? — Ты о чём? — Шрамы? Он гладит влажную кожу, испещрённую следами плети, и ты на мгновение удивляешься, как это он не заметил их раньше, пока ты ему позировал. — Это было давно и неправда. Один мальчишка стащил у капитана кусок пирога, а другой взял вину на себя. Они дружили много лет, пока один не поехал крышей. Он отстёгивает твоё копыто и гладит обрубок ноги, спускается к нему губами и целует. Хочется кричать: «Так не бывает, не бывает, не бывает!», но «так» продолжает бывать. Вы мешаете друг другу, ты хочешь, наконец, потрогать его большое тело, мягкую нежную кожу, пожалуйста, пожалуйста, только не останавливайся, хоть немного ласки напоследок, урвать кусочек радости перед концом… — Если ты будешь думать так громко, у меня упадёт член, — капризно произносит Люциус, и ты смеёшься, сам не знаешь, почему. Он кладёт твою руку на, собственно, предмет шутки. Крупнее твоего, тебе нравится, такой… бархатный и твёрдый внутри. Ты сжимаешь, и гладишь, и скользишь. Вы возитесь на кровати и целуетесь, трогаете друг друга везде, где дотягиваетесь. — Ты это тоже в биографию добавишь? — Непременно, солнце, — он прикусывает шею чуть правее ласточки и засовывает кончик пальца тебе в задницу. — Блять! — Тшш, тебе понравится, расслабься. — Не могу. — Сейчас. Он оглаживает твой член, а потом берёт в рот, ты рвано дышишь, кусаешь губы, стонешь едва слышно, Люциус суёт палец глубже, но тебе уже не больно, уже приятно, так сладко, как никогда. Хочешь отплатить удовольствием за удовольствие, тянешь его наверх, находишь губы, солёные и горькие, целуешь и лижешь, обхватываешь оба ваших члена и прижимаешь друг к другу, двигаешь рукой. Не так ловко, как если бы ты делал только для себя, но ощущения ярче, потому что ты, наконец, не один. Нужен. Кому-то. Нужен. Ты. Тебе. Для тебя. С тобой. — Иззи, ты такой красивый, такой горячий, я так люблю тебя, мой сладкий, мой хороший, хочу в тебя, хочу быть с тобой, в тебе, о, мой… Почему всё так… несправедливо? Ты не знал, что можно одновременно дрочить и плакать. — Я… я сейчас… — Скажи… — Что? — Назови меня по имени. Кусаешь его за мочку уха, он давит на какую-то точку внутри, ты видишь вспышки и звёзды, ты изливаешься в свою руку и глохнешь на мгновение, не переставая шептать: — Люциуслюциуслюциус… — Ох… Он пачкает твой живот и ладонь, осторожно вытаскивает палец. Вот сейчас ты останешься в одиночестве, мокрый, грязный, доведённый до исступления. — Двигайся. — Куда? — К стене. Когда ты в последний раз засыпал с кем-то в обнимку? Через три дня портрет готов, а ещё через четыре — и биография. Этот день настал. Ты надел свою лучшую одежду. — Распорядишься, чтобы похоронили в море. Ты развязываешь галстук и протягиваешь ему кольцо. — Вот. — Что? — Люциус нервничает. — Это кольцо моей матери. Теперь оно твоё. Он обнимает тебя, прижимаясь. В последний раз целует, но ты отстраняешься. Если сейчас разрыдаешься, то он запишет и это. — У меня тоже есть для тебя подарок. Это зелье я купил у одной колдуньи. Там самый сильный в мире яд. Ты умрёшь сразу, без боли. — То, что надо. Но нахуя тебе понадобился яд, скажи на милость? — Когда покупал, хотел… отравить тебя. — Твоя мечта исполнилась, — хмыкаешь. Оба чувствуете себя неловко. — Я правда люблю тебя, Из. — Я… не знаю, как понять, совру я или нет, если скажу то же, — с горечью говоришь ты. — Давай мне яд, я больше не могу. Он не сразу находит твою руку. Его пальцы касаются твоих, и ты на секунду думаешь, что, может?.. Но… ты не из тех, кто отступает. — Я думаю, что люблю тебя, Люциус. Будь счастлив. Ты открываешь флакон и залпом выпиваешь ледяную безвкусную жидкость. В голову будто впивается тысячи иголок. Ты хватаешься за виски и беззвучно кричишь. Всё прекращается. Время замирает. Где-то кричит чайка. Ты моргаешь от холодного яркого света полной луны. Ваш корабль. Ночь. Штиль. Напротив тебя на коленях стоит Люциус. Из его слепых глаз текут слёзы.