Лето на Китовом острове

— А ты знал, что бабочки не разлагаются? — Нет. А почему? — Потому что у них нет пищеварительной системы. — А если б у нас не было пищеварительной системы, мы бы тоже не разлагались? — Не знаю. Гон задумывается. — Даже если бы у нас её не было, думаю, мы бы всё равно разлагались. Мы же устроены сложнее, чем бабочки. — Тогда, значит, бабочки разлагаются не только потому, что у них нет пищеварительной системы. — Это уже казуистика какая-то. Киллуа смеётся. — Ты где это слово вычитал? — Не знаю, — улыбается Гон, — в книжке какой-то. Он поднимается, подхватывая на руки бабочку, лежащую на обочине. Киллуа заглядывает ему за плечо. Крылья тонкие, тёмные, тельце недвижимо — умерла от чего-то. — Что будем с ней делать? — Мито их собирает. — О-о-о. Коллекционирует? — Типа того. Гон шагает по тропинке, ведущей к дому. Лес простирается позади, как огромный организм; ветер шебуршит в высоких деревьях. — Она умерла, потому что… — Киллуа задумывается. — Погоди, а разве бабочки не питаются? Пыльцой там, кровью. Гон улыбается. — Эта — нет. Она мотыльковая. Они накапливают питательные вещества ещё на стадии гусеницы, превращаются и живут, пока эти вещества не закончатся. Умирают обычно после размножения. — У-у-у, — тянет Киллуа, — грустно. — Да, — легко говорит Гон, — это жизнь. Но не все такие. Большинство бабочек питается пыльцой. Лишь очень малая часть — кровью. Бабочки-вампиры. Но они паразиты. — Бабочки-паразиты? — хмурится Киллуа. Сложно представить, что эти изящные существа могут быть паразитами. — Да. Но они не обязательные, а факультативные. То есть могут обойтись и без хозяина. И так, и так хорошо — что он есть, что нет. — Тогда их разве можно назвать паразитами? — Ты, наверное, привык, что паразиты — это обязательно про страшных существ, живущих в чужом теле. Но нет. Есть и такие. Эволюция. Киллуа вздыхает. — Эти твои умные слова. — Единственное, в чём я могу поумничать — это лес. — Зато как. Гон смеётся. Киллуа шагает рядом — под шлёпанцами скрипит пыль. — Есть ещё бабочки, которые питаются трупами. Траурницы. Видел их однажды, в глубине леса — там кабан умер. Есть ещё Охотницы за слезами! Они слезами питаются. У нас их нет, но я в книжке видел, как они слёзы крокодила пили. — Крокодила? Киллуа корчит странную рожицу — Гон смеётся. — Это чего им в жизни не хватает, что они к крокодилам лезут? — Они так восполняют недостаток питательных веществ. Бабочки-вампиры восполняют недостаток хлорида натрия. Он в крови есть. Охотницы за слезами — то же самое. Хлорид натрия в слезах. И ещё какой-то белок был. — Зачем бабочкам хлорид натрия? Это же соль поваренная? — Ага. Соль нужна им для формирования яиц. — Погоди-ка… у меня в крови столовая соль?! Гон смеётся. Киллуа тоже прыскает — весело нести бред, когда его понимают. — Это скорее соль из нашей крови на столе! Бабочка всё так же лежит в его руках. Галдя, они заходят домой. Мито, возящаяся у плиты, оборачивается. — Постой, раз большинство бабочек питаются пыльцой, значит, у них есть пищеварительная система. Ты мне наврал! Гон уворачивается от его подзатыльника. — Не врал, я сам не знаю. Знаю лишь, что они не разлагаются. — Что вы там обсуждаете? — подаёт голос Мито. Над кастрюлей тянется пар — варится суп. — Почему бабочки не разлагаются? — Почему не разлагаются? Разлагаются. Она поворачивается к ним, закрыв кастрюлю крышкой, и вытирает руки об фартук. Гон всплёскивает руками: — Ты ж говорила, что не разлагаются! — Я говорила, что масса их гниения ничтожно мала и не представляет значения в человеческих масштабах. Гон теряется, какое-то время молчит, затем замечает: — Ты ж их собираешь? Получается, они всё ещё гниют? Мито улыбается. — Нет, у них уже нечему гнить. Я ж тебе рассказывала: скелет у бабочек находится снаружи, в отличие от млекопитающих, а не внутри. Поэтому по ним даже не заметно. Скелет-то не гниёт. А внутренности выгнивают и засушиваются. Крылья — тоже не разлагаются из-за своего химического состава. Гон падает на стул. Киллуа не уверен, что всё понял, но чувствует себя не в пример просвещённее. — А откуда вы всё это знаете? — Увлечение, — легко отвечает она, — хобби. Садитесь кушать, я сейчас накрою. — Я не хочу! — пыхтит Гон. — Я оказался лгуном. — Слушать надо внимательнее. Я тебе что-то говорю, а ты всегда выделяешь из этого то, что интересно тебе. — Неправда! — Правда. Вот и сейчас: ты услышал в моих словах претензию, а в них было наставление. — Мито! — Гон откидывается на стуле, прижимая руки к голове. — Не включай бабушку! Даже бабушка столько не умничает. — Эй! Вы спросили — я ответила. Давай мне без этого. Киллуа прячет смешки за рукой, пока Гон показывает ей язык. Мито закатывает глаза и отходит от плиты. Гон вскакивает со стула. — Ты пока накрывай, а мы наверх! — Да пока вы спуститесь, вечер пройдёт. — Если до вечера дойдёт — нас не беспокоить. Мито всплёскивает руками. Киллуа убегает с ним по лестнице. Она вздыхает, собираясь обратно повернуться к супу, но видит на столе бабочку. Подходит, берёт в руки. Интересное хобби. Коллекционировать трупы бабочек невесело звучит, но красота, которая может быть запечатлена в смерти, в них проявляется лучше всего. Ведь люди гниют, а они — нет. Способность сохранить свой первозданный облик даже после смерти кажется ей заманчивой. Они добегают до комнаты. Ноги уже выучили каждую щербинку на полу и поворот в коридорах. Киллуа валится следом; в комнате свежо — окно нараспашку. Гон валится на кровать, Киллуа падает на него. Гон даже не охает — привык. Они лежат, закрыв глаза — внутрь просачивается жёлтое солнце и запах моря. — Мы уснём, — предупреждает Киллуа. — Я не против, — заявляет Гон. Киллуа вздыхает. Хорошо. Лежать, ничего не делать — за окном тепло, а на кухне еда. — А ты не коллекционируешь бабочек? — Нет, мне их жалко. — Они же мёртвые. — Тем более жалко. — Почему? — Ну как почему. Они больше не полетят, не покушают, не поживут. — Жалеть нужно живых. А им хорошо. Гон не спорит. Во всём есть своя доля правды. Киллуа приподнимается, укладываясь на его груди. Под его блуждающим взглядом Гон вспоминает: — А у меня коллекция цветов есть! Позже покажу. — А цветы, значит, не жалко! — Сознаюсь, я не очень хороший человек. Киллуа, смеясь, ложится обратно. Грудь у Гона тёплая, и от самого него исходит тёплое свечение. Будто лежишь на песке солнечным днём. Гон запускает пальцы в его волосы, слегка чухая. Киллуа закрывает глаза и вздыхает. — Балдёж. — Эти твои умные слова. — Ой, замолчи. Гон смеётся. Киллуа улыбается. Под спокойное почухивание он не замечает, как расслабляется. Глаза закрываются, сознание мутнеет: летний ветер уносит мысли, а нежные руки — в тёплый сон. Гон, пообещав себе не уснуть, прикрывает глаза — и сдаётся. Волосы Киллуа очень мягкие и чуть-чуть прохладные — прямо как облака.