Лето на Китовом острове

Киллуа скатывается с кровати как рулет и повисает на краю. Гон протягивает к нему руку, пытаясь не то защекотать, не то спихнуть. Киллуа от внезапного тычка в бок подпрыгивает. — Гон! Гон отзывается весело, ему невдомёк: — Что? — Руки держи. — Я держу. — При себе! Киллуа сваливается на пол, не удержавшись за тонкие простыни — раздаётся его сдавленное «Ай». Гон смеётся, но рядом вдруг цепко возникает рука, хватаясь за матрас — он оперативно отлетает к стене. — Ну берегись. Киллуа шипит, потирая бок, его волосы весело топорщатся во все стороны. Гон смотрит на него, позабыв бояться. Запоздало он думает, что надо было разложить на полу одеяла — там Киллуа катался чаще, чем на постели. — Не-а! Дуракам закон не писан. — Ага! Киллуа заползает на кровать, фонтанируя боевым духом. Гон, сгруппировавшись, отползает ещё дальше, но в стенку не пролезешь. Приходится посмотреть страху в глаза, а они удивительно красивые и коварные. Кара его всё-таки настигает: Киллуа тянет руки, хватая его за бок. От щекотки Гон задыхается, но продолжает держать оборону. — Лучше убитый, но не сломленный! — Где ты это услышал? — говорит Киллуа, подразумевая, что это явный бред. — Сдаёшься? Его пальцы, как коварные змеи, неведомым образом находят самые щекотливые места. Гон смеётся, в уголках глаз накапливаются слёзы. Вдруг он вспоминает греческого учёного, который умер от того, что смеялся над своим ослом, и начинает смеяться ещё сильнее. Падая с кровати, Гон трусливо капитулирует. — Сдаюсь, сдаюсь! — Ага! — торжествует Киллуа. — Я спросил тебя всего раз, а ты уже дважды сдался? Гон не знает, чего больше хочет: распластаться на полу, чтобы отдышаться, или отвесить Киллуа. Поскольку первое выполнено, он тянется за вторым. Ситуация теперь повторяется точь-в-точь. Гон хватается за матрас, с красным лицом появляясь из-за кровати. Киллуа, округлив глаза, отлетает к стенке. — Э! Э! Так не честно! Ты же сдался! — Ты тоже сейчас у меня сдашься. С тумбочки каким-то неведомым образом валится фоторамка. Возможно, из-за комнаты, которая ходит ходуном. Явление это удаётся успешно игнорировать — Гон вообще не думает, какой галдёж они устроили. На их грохот и шум заявляется Мито. Не успевает она открыть рот и дверь, мальчишки отлетают друг от друга, будто чумные. Мито смотрит на них с нечитаемым выражением. В комнате стоит запах пота, бойни и жар. У Киллуа, успевшего лечь на кровать, с шеи стекает пот. Гон, что-то увлечённо разглядывающий в окне, дышит так тяжело, как марафонец. Из приоткрытой форточки дует слабый ветер. Мито опасно щурит глаза и спрашивает: — Думаете, я ничего не слышала? Гон кашляет. — Что не слышала? — Что вы тут комнату разносите! Гон, потише! Если хотите буянить, идите на улицу. Киллуа сдавленно кряхтит, утыкаясь лицом в подушку: — Может, это были не мы? — И кто тогда? — Мыши, — произносит вдруг Гон. Киллуа и Мито переводят на него взгляд. Тот красноречиво хлопает глазами. Мито переспрашивает: — Мыши? Не проходит и трёх минут, как их выпыривают из дома — мучить мышей на улице. Киллуа смеётся. В лицо дует прохладный ветер, из леса доносится трель птиц. Доигрались всё-таки — на улице не поваляешься. — Серьёзно? — говорит он. — Мыши? Вовсю простирается голубое небо. На берегу проплывают паруса. — Мыши, — нисколько не стесняясь, отвечает Гон и потирает затылок, по которому успел отхватить. — Мутантные такие. Страшные! Заявились к нам в комнату, хотели похитить, но мы их победили! Она даже дорассказать мне не дала. — Сказочник, — смеётся Киллуа, — ещё бы «муравьи» сказал. Гон поднимает глаза к небу, потирает подбородок. — А что? Можно. Они переглядываются и смеются. Перед глазами возникает картина, как гигантские муравьи выносят из их комнаты мебель. Себе, в хоромы. Они возмущаются, и начинается жаркое противостояние. От этого делается ещё веселее — дёрн под ногами кажется зеленее. Гон смотрит на лес, обнесённый летней листвой, и говорит: — Давай сходим туда? — В лес? — Ага. — Зачем? — Затем. Я же тебе пообещал. — Я не хочу быть съеденным! Гон смеётся. На лице его проступает яркий румянец. — Я обещаю не есть тебя до обеда. — Обед уже был. — Да? Тогда ничего не поделаешь. Гон поднимает руки, как бы опасно, хитро щурит глаза и направляется к нему. Киллуа, учуяв, что что-то тут не так, делает шаг назад. — Гон. — Да? — Что ты делаешь? — Собираюсь отобедать. Гон подрывается с места, и Киллуа, вовремя сгруппировавшись, бежит в кущи. В лицо бьёт приятная прохлада, ноги подпрыгивают над густым дёрном — птицы разлетаются во все стороны. Киллуа смеётся, разворачиваясь в незнакомых направлениях — сзади доносится пыхтение Гона. Мимо мелькают цветочки, росточки, высокие кустики и деревья — вглубь лес кажется бесконечным, но Киллуа уверен: при старании он определённо дойдёт до конца. Под ноги вдруг подворачивается корень дерева, и он с грохотом падает вниз. Гон, появившийся сзади, чудом тормозит. Киллуа лежит лицом в земле. Гон разрывается хохотом. Пока его голос, как гром разносится по лесу, Киллуа поднимает покрасневшее лицо от земли. Вот тебе и отобедать — лицом по дёрну прокатился. Гон, продолжая смеяться, протягивает руку, но Киллуа отпихивает его ладонь. Гон не обижается. — Ешь теперь, — ворчит он, отряхиваясь от земли, — задарма по земле прокатился. Гон смеётся. — Я замарашек не ем. Киллуа возмущается, да так и стоит, открыв рот. — Давай тебя умоем, — мирно говорит Гон, но видно, как в его глазах пляшут чертята. Киллуа гордо отряхивается во второй раз, скрывая губы, которые готовы растянуться в улыбке, и говорит: — Веди! — Как скажете, Ваше Величество, — говорит Гон и делает шуточный реверанс. Киллуа отвешивает ему за ухом и идёт вперёд. Король или нет, обед или добыча — вернуть своё достоинство нужно. Гон ведёт его по лишь ему известным тропкам к какому-то ручейку — он появляется откуда-то из-за камней и журчит, пропадая в низине. Киллуа наклоняется, обжигая приятной прохладой лицо, и смотрит на руки, ободранные о землю. Гон замечает это и аккуратно отнимает. Киллуа поднимает на него взгляд. Гон дует на них и улыбается: — Что? — Ничего, — краснея, отвечает Киллуа. Руки немного болят, но он этого уже почти не замечает — чужая забота делает ему легче. Поймав его взгляд, бегающий от травинки к травинке, Гон наклоняется к его лицу. Киллуа прикрывает глаза, легко смущаясь. Их губы соприкасаются. Гон улыбается — его глаза в свете солнца кажутся золотыми. — Пойдём? — говорит он. Киллуа кивает, сам не зная куда, и поднимается. Прохладный ручей продолжает журчать внизу. Гон бережно берёт его руку, стараясь не потревожить раны, и куда-то ведёт. Боль, до этого жгущая его руки, внезапно проходит.