"Вереск пурпурный цветет..."

Территория возле особняка была такой же печальной и диковатой, как и местность вокруг — ведущая к нему дорожка была почти скрыта растущим по обеим ее сторонам вереском. Цветник у дома хотя и имелся, но вид у него был жалкий, неухоженный — наиболее сильные цветы еще худо-бедно выживали без должного присмотра и ухода (благо, хмурая английская природа была щедра на дожди), но слабые растения были задушены рослыми сорняками. Глядя на это, юноша почувствовал, как сжимается сердце — не только от боли за цветы, но и от тревоги, которую, пока еще беспричинно, вызывало это место. Подойдя к широкой, крепко сбитой дубовой двери, Карло взялся за тяжелое кольцо и трижды постучал. Ждать долго ему не пришлось — в окне на первом этаже особняка появилось худое морщинистое лицо. Встретившись взглядом с Карло, старик-слуга быстро отпер дверь и, уточнив, с кем имеет дело, позволил ему войти. Не без опасения юноша переступил порог и оказался в просторном, мрачноватом холле, который освещался только светом готических светильников — по средневековой традиции они были прикреплены к высоким стенам. Слуга, державший в руке канделябр с тремя горящими восковыми свечами, жестом пригласил его следовать за собой и, сопровождаемый собственной длинной тенью, поднялся на второй этаж. Толкнув одну из трех дверей, он суховато сообщил присутствующим, что «господин Фаринелья, певец, прибыл» и удалился. Комната, в которой оказался Карло, была компактной и скудно обставленной. Точнее сказать, почти всю ее занимал большой круглый стол. У двери стоял книжный шкаф с открытыми полками, а единственное решетчатое окно было прикрыто толстой шторой. За столом сидело трое мужчин в белых завитых париках, одетые в темные дорожные плащи. В густом сумраке скудно освещенной комнаты их безмолвные фигуры, укрытые тенями, показались юноше зловещими. Пауза длилась несколько секунд. Наконец человек, сидевший посередине, привстал и поприветствовал его на хорошем французском языке: — Добро пожаловать, синьор Фаринелли. Пожалуйста, присаживайтесь. С заколотившимся сердцем Карло сел на свободный стул и внимательно посмотрел на всех троих по очереди, пытаясь понять, кто из них принц. Человеку, пригласившему его сесть, на вид было не более тридцати. Его худое и в целом приятное, энергичное лицо несколько портили следы давно перенесенной оспы. Проницательные темные глаза мужчины в неровном свете свечей казались бездонно-черными, а во всем его облике чувствовалось что-то неуловимо-властное. Решив, что это и есть принц Уэльский, Карло встал, прижал тонкую руку к груди и сердечно сказал, что он бесконечно благодарен Его Высочеству за приглашение. — Дорогой синьор Фаринелли, вы ошибаетесь, — усмехнувшись, сказал мужчина. — Его Высочество сидит по правую руку от меня. Вспыхнув от смущения, Карло наконец встретился взглядом с принцем. Это был человек лет тридцати с небольшим. Черты его слегка вытянутого лица еще хранили на себе отпечаток благородства, присущего всем представителям Ганноверской династии, но на них уже лежала заметная тень порочности. Капризный изгиб губ, слабый подбородок и слишком пристальный взгляд холодных серых глаз выдавали в нем человека, подвластного страстям и не привыкшего к отказу. Карло снова было встал, но все еще остававшийся безмолвным принц вялым жестом холеной руки с тонкими бледными пальцами велел ему оставаться на месте. — Мы пригласили вас, — вновь заговорил человек с оспинами на лице, — чтобы говорить о деле государственной важности. На этих словах по спине у Карло пробежал холодок. Нервно передернув плечами, он неуверенно сказал: — О деле государственной важности, сэр? Со мной?.. — Да. — Но я… — юноша облизнул вдруг пересохшие губы. — Я не имею никакого отношения к политике. Я просто артист. Мужчина откинулся на спинку стула и смерил певца внимательным взглядом. В комнате повисла холодная пауза. Но затянуться она не успела — человек с оспинами на лице заговорил снова: — Сколько вы уже находитесь в Лондоне, синьор Фаринелли? — Четыре месяца, сэр. — И вы до сих пор ничего не поняли? — Не дожидаясь ответа, он продолжил. — Дорогой друг, в городе, в котором имеет значение, по какой стороне дороги ты идешь, к политике имеет отношение абсолютно все. В том числе и музыка. Тем более — музыка. Согласившись выступать в «Опере знати», вы уже обозначили свою позицию и выступили с политическим заявлением. Но теперь от вас требуется кое-что еще. Резко подавшись вперед, он впился в юношу тяжелым, цепким взглядом. Не выдержав натиска, испуганный, растерявшийся Карло отвел глаза в сторону. Принц, сохраняя ледяное молчание, откинулся назад, прислоняясь к стене и сливаясь с собственной неровной тенью. — Нам нужен свой человек в тылу врага. — Продолжил тот, кто сидел посередине. — У нас сейчас нет доступа в Ковент-Гарден, всех наших шпионов вычислили. Поэтому мы решили, что нам нужны вы. Вам нужно навести контакт с маэстро Генделем и… Несмотря на страх, который вызывал в нем говоривший, Карло перевел на него взгляд и коротко рассмеялся: — Как вы себе это представляете? Вы сами сказали, что я уже сделал политическое заявление и обозначил свою позицию. Маэстро Гендель, преданно служащий Его Величеству, на пушечный выстрел не подпустит меня к Ковент-Гардену. Не выпуская юношу из мертвой хватки своего взгляда, мужчина криво усмехнулся: — Чтобы установить с ним контакт, есть множество разных замечательных способов. Уверяю вас, маэстро только с виду такой неприступный, суровый и страшный… — Он коротко переглянулся с принцем и с третьим человеком, который до сих пор скрывался в тени и молчал. — У вас, мой дорогой синьор Фаринелли, обязательно все получится. Чуткое ухо Карло услышало легкий серебряный перезвон. К столу со стороны третьего сидящего протянулась большая рука и поставила на столешницу увесистый кожаный мешочек. — Берите, — тоном, не терпящим возражений, сказал человек с оспинами на лице. — Здесь пятьсот фунтов. Остальное получите потом. Но Карло не шелохнулся. Сердце бешено стучало, в голове шумело, его мутило. Он был уверен, что если возьмет деньги, то подпишет себе смертный приговор. — Ну же, — мешочек поставили перед самым носом певца. — Или вам нужно больше? Назовите цену: сколько стоит великий Фаринелли? Вновь вспыхнув (на сей раз от унижения) Карло встал и, направив взгляд блестящих глаз прямо на принца, дрожащим от волнения голосом произнес: — Ваше Высочество! Я прибыл сюда по вашему приказу, уверенный, что вы хотите послушать мое пение. Но, как оказалось, вы велите мне стать шпионом… Возможно, я навлеку на себя ваш гнев, но я не могу сделать то, что вы от меня требуете. — Переведя взгляд на человека с оспинами на лице, он холодно добавил. — Отвечая на ваш вопрос, сэр, скажу так: нисколько. Фаринелли не продается. Поклонившись принцу, который все это время сохранял безучастный, скучающий вид, Карло направился было к двери, но тут заговорил третий человек: — Не торопитесь так, синьор Фаринелли. Юноша обернулся и увидел выплывшее из тени лицо, от вида которого у него — уже второй раз за время странной встречи — по спине вновь пробежал холодок. Это было широкое, бледное и горбоносое лицо с жестким прямым ртом и единственным глубокопосаженным глазом. Второй глаз закрывала черная повязка. Его низкий голос звучал настолько глухо, что, казалось, его обладатель говорит с того света. — Подойдите сюда, — все так же, негромко и почти безэмоционально, проговорил он. Точно загипнотизированный, Карло повиновался. Он смотрел на страшного человека и не мог оторвать от него взгляда. — Как я понимаю, вы плохо знакомы с нашим законодательством и не знаете всех его тонкостей? — Нет… — Пробормотал Карло. — Стало быть, вы не знаете и того, какой грех и какое преступление здесь карается пуще других? — Нет. — Смею вас заверить, синьор певец, что особому наказанию здесь подвергаются не воры и разбойники и даже не заговорщики, а… — Он сделал паузу и переглянулся с оспинным товарищем. — содомия. Жаль… очень жаль, что ваш учитель и покровитель маэстро Порпора вас об этом не предупредил. В комнате было прохладно, но Карло почувствовал, как у него по спине стекают капельки пота. — Вы действительно великий певец, синьор Фаринелли, а Порпора — вполне хороший композитор. — Продолжал одноглазый. — Нам не хотелось бы, чтобы о вашей нежной дружбе узнали власти, потому что в противном случае вас обоих ждет позорный столб и виселица. Что скажете? У Карло закружилась голова, ноги стали ватными. Чтобы не упасть, он с силой вцепился в спинку стула. Три пары глаз смотрели на него, зловеще поблескивая и ожидая ответа. — Хорошо, — сглотнув, с трудом проговорил он, — я согласен. — Вы умный человек, — одноглазый усмехнулся краем губ. — Возьмите деньги. При необходимости ваше вознаграждение будет удвоено, а то и утроено. Дрожащей рукой юноша взял мешочек с деньгами и положил его в карман. Одноглазый снова скрылся в тени, а человек с оспинами на лице поднял руку: — Еще одно, синьор Фаринелли. — Он достал из-за пазухи большую старинную книгу и положил ее на стол. — Это тайная встреча — даже старик-слуга не знает, что на ней присутствует Его Высочество. О ней никто не должен знать. — Он указал на книгу. — Это Библия. Положите на нее руку и поклянитесь, что ни одной душе не скажете о том, что здесь слышали и кого видели. Карло положил руку на Библию и одними губами прошептал: — Клянусь. Оспинный тоже положил руку на Библию. Кружавчатый манжет его сорочки на мгновение задрался, обнажив запястье и на нем Карло мельком увидел большую вытатуированную бабочку. Принц и одноглазый тоже положили руки на Библию и мрачные стены комнаты впитали слова произнесенной зловещим полушепотом клятвы. После этого принц вялым жестом позволил Карло уйти. Спускаясь вслед за старым слугой по лестнице, юноша думал, что все это — дурной сон, сейчас он проснется и мрачное видение, обратившись химерой, навсегда уползет во тьму. Однако неприятно отяжелевший карман говорил о том, что жуткая встреча была реальной. Карло вышел на улицу и полной грудью вдохнул сырой ноябрьский воздух. Дверь за ним тяжело закрылась, после чего старик со звоном запер ее. Карета стояла на прежнем месте. Подойдя к ней на негнущихся ногах, юноша тяжело забрался внутрь и устало откинулся на спинку сиденья. Порпора тут же засыпал его вопросами, но, заметив, что Карло измучен и бледен, замолчал. Достав из кармана кружевной платок, он осторожно промокнул вспотевший лоб певца. — Замучил он вас, caro? — Озабоченно спросил он. — Все в порядке. — Юноша слабо улыбнулся. — Но я действительно устал. Порпора вздохнул и попытался притянуть его к себе, но Карло отстранился: — Пожалуйста, учитель, не сейчас. Композитор нехотя выпустил его из объятий и юноша, отодвинувшись к окну, сжался в скорбный комок. Карета тронулась. Порпора какое-то время встревоженно смотрел на Карло, но тот выглядел не просто уставшим, а измотанным — такое бывало с ним нередко и в таких случаях его следовало оставить в покое. Снова вздохнув, он пересел на свое место. Карета потихоньку набрала ход и, когда чумное кладбище оказалось позади, Карло почувствовал, что ему стало немного лучше. Выглянув в окно, чтобы снова глотнуть свежего воздуха, он увидел быстро едущую навстречу черную карету, запряженную парой рослых гнедых коней. Зашторив окно, он уселся поудобнее и закрыл глаза. *** На восточной границе лондонского района Ковент-Гарден, между Олдвичем и Хай-Холборном, пролегает улица Бриджес-стрит, которая сливается с Сент-Джайлс-стрит. В 1101 году Матильда, жена Генриха I, основала в этом месте больницу для прокаженных. В те времена Лондон еще не был таким большим и больница, по понятным причинам, находилась в поле, за пределами городских стен. За шестьсот лет город разросся, больницу разрушило временем, а улицу по-старинке называли Сент-Джайлс-в-полях. Сейчас здесь были трущобы, которые в просторечье называли «гнездовьем». И было за что: здесь, среди мрачных, гниющих домиков, в которых жила лондонская беднота, находилось несколько притонов, дешевых кабаков и страшных заведений, управляемых местными преступными группировками и называемых «домами для вымогательства» — там оказывались не только те, кто проигрывался в карты и не мог заплатить, но и те, кого подозревали в мужеложестве и наличии прочих грязных секретов. Между Бриджес-стрит и Сент-Джайлс-стрит находился театр Друри-Лейн. Заново построенный после пожара в семидесятых годах прошлого века, он был старейшим действующим театром в Лондоне. Именно здесь ставили прекрасного «Юмористического лейтенанта» Бомона и Флетчера, здесь же долгое время шел периодически возобновляемый и сегодня «Гамлет». Классические постановки шли вперемешку с новыми пьесами Колли Сиббера, известного артиста и драматурга, который и управлял театром. Маэстро Гендель иногда бывал на спектаклях. Оперу здесь не давали, но в последнее время Сиббер стал вводить в свои постановки короткие музыкальные номера, которые назывались в профессиональных кругах «балладными оперными партиями». Посещая спектакли, маэстро убивал двух зайцев — подхватывал новые музыкальные веяния и присматривался к певцам. В основном это были посредственности, но некоторые артисты обладали хорошим потенциалом и стоили того, чтобы переманить их в Ковент-Гарден. Хорошенько вышколив их, маэстро получал в свое распоряжение действительно выдающиеся голоса, которые сделали бы честь даже голосам из «Сан-Карло». Выступления в театре обычно начинались в три часа дня летом и в час зимой — это позволяло использовать дневной свет и экономить таким образом на освещении. Посещать Друри-Лейн следовало только при хорошей, ясной погоде — застекленный купол, служащий театру крышей, плохо защищал от дождя и града. Сегодня был именно такой день — и по счастливому совпадению обстоятельств, сегодня в какой-то пьеске Сиббера выступала яркая восходящая «звезда» — Китти Клайв. Гендель видел ее на сцене уже третий раз и все никак не мог понять, нравится она ему или нет. Чистое, звонкое сопрано этой, совсем еще юной певицы, прекрасно подходило для английских мелодий (ах, как чудно и душевно она исполняла «Дорогую хорошенькую молодежь» великого Перселла!..), но можно ли было задействовать его в опере?.. Когда маэстро услышал мисс Клайв впервые, ему показалось, что ее голос наделен особой страстной силой. Чтобы убедиться в этом, он посетил Друри-Лейн еще раз, но как на беду в нем давали какую-то пошлую комедийную пьеску и девушка, от души веселясь и кривляясь, пела какие-то глупые козлиные песни. Третий раз решал все — он или забирает ее из Друри-Лейн, или забывает о ней навсегда. До представления оставалось еще двадцать минут и маэстро, не привыкший терять времени даром, раздраженно вышагивал по Бриджес-стрит. Заходить внутрь не хотелось — его раздражала душная атмосфера театра и безвкусная, кислотно-зеленая обивка сидений. Впрочем, этот отвратительный цвет был повсюду, даже в буфете. У Генделя от него болела голова, но Сибберу он, по всей вероятности, почему-то нравился. Можно было бы зайти в расположенную неподалеку кофейню, но он уже по опыту знал, что кофе там делают отвратительный. Пиво в местных тавернах тоже подавали дурное, а все остальное даже пробовать не следовало — поговаривали, что за баранину здесь выдают собачатину или еще что похуже. Более того, здесь всегда следовало быть начеку — редко кто из обитателей расползшихся по Сент-Джайлс-стрит трущоб мог упустить возможность лишить кошелька состоятельных посетителей Друри-Лейн… Дойдя до театра, маэстро вынул из кармана часы, на которые смотрел не далее как минуту назад, раздраженно фыркнул, развернулся на каблуках и, опираясь на трость, вновь решительно направился к выходу с Бриджесс-стрит. Внезапно он услышал топот множества ног. Невольно напрягшись, он резко обернулся и увидел, как со стороны трущоб в его сторону бежит человек. Подбежав к нему, он буквально упал к нему на руки и, задыхаясь, сдавленно выпалил: — Помогите… Они… гонятся за мной. Гендель прекрасно знал эти уловки — промышляющие в этих местах преступники обладали поразительной ловкостью рук и могли обчистить карманы незаметно и за считанные секунды. Нахмурившись, он оттолкнул испуганно прижавшегося к нему юношу с такой силой, что тот не устоял на ногах и шлепнулся наземь. Грозно направив на него острие трости, маэстро приготовился свистом подозвать патрулирующего улицу конного констебля, но как назло именно сейчас тот скрылся из виду. Прохожих на улице было немного — вероятно, большая часть желающих посетить Друри-Лейн, уже была внутри и лакомилась в буфете пирожными. — Ну и где ваши сообщники? — Пристально глядя сверху вниз на все еще сидящего на мостовой юношу, резко спросил он. Топот затих уже давно — ни один из обитателей трущоб не приблизился к ним, но все-таки маэстро кожей ощущал, что они внимательно смотрят на него из своих укрытий. Осмотревшись, он вновь строго взглянул на предполагаемого преступника. Большие темные, почти девичьи глаза молодого человека смотрели на него в ответ умоляюще и одновременно с упреком. Шейный платок был сбит, на плаще недоставало несколько пуговиц, один из манжетов дорогой сорочки и позолоченная пряжка туфли были оторваны. Ни шляпы, ни парика на юноше не было и длинные черные волосы живо струились по хрупким плечам. Несмотря на растрепанный вид, одет он был дорого и не было похоже, что он носил вещи с чужого плеча. Юноша не делал резких движений, не пытался встать и убежать и Гендель, все еще не спускавший с него глаз, медленно опустил занесенную над ним руку с тростью: тонкое южное лицо молодого человека показалось маэстро смутно знакомым.