"Вереск пурпурный цветет..."

— Идемте, сэр, — позвал его констебль. — Я, пожалуй, проведу вас к началу Бриджес-стрит, там куда больше шанса взять экипаж. Он неуклюже спешился и, взяв коня под уздцы, пошел рядом. Языковой барьер мешал им разговориться, но Карло и не стремился бы к этому, даже если бы они хорошо понимали друг друга — в отличие от своего спутника, которому, судя по его выражению лица, поболтать как раз очень хотелось. Мысленно он все еще был там, в трущобах — он стоял, прижатый грубой мозолистой рукой к плесневеющей стене двухэтажного дома. Он все еще чувствовал неприятную холодную сталь прижатого к горлу клинка. — Что вы… делаете? — Перепуганно лепетал он, чувствуя как подкашиваются колени. — Вас же… предупреждали… — Меня просили только, чтобы я не трогал вас, — осклабился обладатель оружия, пропитой, грязный мужик неопределенного возраста. Несмотря на неопрятный вид, он сносно говорил по-французски. Удивляться этому не стоило, поскольку трущобными бандитами становились далеко не только отчаявшиеся бедняки, среди них было немало бывших моряков, военных и даже разорившихся джентри*. — Я и не собираюсь. Мне нужны только ваши деньги и ценности. — Но ведь вам же заплатили… — Упрямился Карло. Улыбка бандита стала еще более неприятной: — Мне заплатили, чтобы я впустил вас на Сент-Джайлс и сказал своим, чтобы не смели вас щипать, пока вы тут будете. Сейчас же речь идет о том, чтобы я выпустил вас отсюда. — И он хрипло рассмеялся. Впрочем, взгляд его оставался недобрым и холодным. Он сильнее прижал лезвие клинка к горлу юноши и прорычал — ну же! Живо! Кошелек, часы и все, что еще у вас есть. Быстро! — Мои покровители узнают об этом и вам не поздоровится. — Боюсь, что вам, цыпленочек, не поздоровится чуть раньше. Я могу легко убить вас прямо сейчас, или, что еще лучше — выручить за вас огромную сумму, продав в Америку, вечером туда как раз отходит корабль. Капитан мой знакомый, я поплыву с вами и только меня и видели. Только я поплыву туда в удобной каюте, а вас запрут в трюме вместе с остальными рабами и посадят на цепь, как собаку. Ну! Покрывшись испариной и тяжело дыша, Карло отстегнул часы, достал из кармана кошелек, снял с пальца перстень, подаренный ему несколько лет назад одной итальянской графиней и, содрогаясь от страха и омерзения, отдал бандиту. Забрав деньги и ценности, тот опустил было нож, но тут словно какая-то мысль озарила его сознание — в его черных глазах мелькнул хищный блеск. — Черт возьми, а ведь насчет Америки это прекрасная мысль, Честер, — пробормотал он, обращаясь к самому себе. И, переведя взгляд на Карло, он вновь направил на него нож. — Это замечательная мысль, ей-Богу! Но юноша был готов. При всей своей наивности и неопытности, он уже понял, что так просто бандит его не отпустит. Преисполнившись неистового отчаяния, желания выжить и выбраться из этой зловонной ямы, он сделал то, чего бандит никак не ожидал — с силой ударил его в пах. Тот охнул, скорчился, а Карло, воспользовавшись временным преимуществом, бросился бежать — прямо и прямо, тут недалеко — как говорил бандит ему чуть раньше, когда вел его к выходу с Сент-Джайлс-стрит. Сзади послышался громкий свист, а затем, к ужасу юноши — топот десятка догоняющих его ног. К счастью, бандит, говоря, что выход из трущоб недалеко, не врал. Пробежав еще около шестнадцати ярдов, он увидел театр и ведущую к нему дорогу. По мере приближения к Друри-Лейн преследователи потихоньку отставали — тем более, что сейчас там было довольно людно, но обезумевшему от ужаса Карло по-прежнему казалось, что они все еще гонятся за ним. Кинувшись к первому встречному, он попросил его о защите и только мгновение спустя осознал, что судьба бросила его в объятья тому, ради кого и затевался весь этот спектакль. Ранее ему говорили: «Он иногда бывает в Друри Лейн. Но в последнее время он стал бывать там слишком часто. Вероятно, хочет кого-то переманить оттуда. Вы встретите его завтра. Будет хорошо, если сможете узнать, за кем он охотится. Если не узнаете — ничего страшного. Самое главное — установить контакт». Потихоньку они дошли до Бриджес-стрит и остановились: улица это была большая, живая и движение на ней не прекращалось. Пока констебль высматривал свободный экипаж, Карло стоял рядом, полностью уйдя в невеселые мысли. Ну что же… Деньги и ценности он потерял, контакт с Генделем не установил. Как и в момент их прошлой — случайной и мимолетной встречи, маэстро, при всей своей внешней доброжелательности, был холоден и отстранен. Карло знал его адрес (а кто в Лондоне его не знал?), но какой в этом толк, если они друг с другом незнакомы? Человек с оспинами на лице, назвавшийся мистером Джайлсом (Карло догадывался, что это едва ли было его настоящее имя), выйдет с ним на связь через три дня. Что он ему скажет?.. Порыв ледяного ноябрьского ветра налетел на юношу, заставив поднять воротник и хорошенько укутаться в плащ. Он мрачно подумал, что через неделю Порпора ставит в «Опере знати» пастиччо из музыки Винчи, Хассе и Броски. Самого Порпоры в нем будет совсем немного, одна-две арии, разве что. Оперная война, в которую ввязался его учитель, больно ударила по его доселе смелому и свободному воображению — он с сентября не написал еще ни одной оперы и это было уже третье пастиччо за месяц. Тем временем, маэстро Гендель возобновляет своего «Оттона» — оперу десятилетней давности, музыка которой тем не менее не утратила ни своей свежести, ни удивительной, мощной силы. Констебль наконец нашел свободный экипаж. Открыв дверь кареты, он, стараясь смягчить свой от природы грубый голос, как можно любезнее сказал: — Забирайтесь-ка внутрь, сударь мой, а я сейчас переговорю с этим малым. Будьте уверены, он вас довезет до дома в целости и сохранности. Он спросил у него адрес и пошел к кучеру. О чем они говорили, Карло не слышал. Забившись в угол кареты и опустив шторку, он устало закрыл глаза. В голове у него вдруг зазвучала увертюра «Оттона», а перед мысленным взором встал мощный, яркий образ маэстро. В отличие от того летнего случая, в этот раз юноша хорошо рассмотрел его. Маэстро был в самом расцвете строгой, мужественной красоты: лоб высокий, нос прямой, рот четко очерченный, волевой подбородок слегка смягчен небольшой ямочкой. В глубине больших, выразительных темно-серых глаз, глядящих прямо и смело, прячется огонек, способный как сжечь дотла, так и согреть. Никогда и ни у кого Карло не видел еще таких удивительных глаз… Ему вдруг вспомнились старые итальянские сплетни о маэстро, которые рассказывали ему друзья и знакомые — все они, начиная с Сенезино и заканчивая вернувшимися на материк после завершения контракта инструменталистами, буквально в голос называли его саксонским медведем, зверем и тираном. Только один человек говорил о нем хорошо — давно сошедшая со сцены бывшая примадонна Маргерита Дурастанти. Впрочем, как насмешливо заметил Сенезино, она влюблена в него с юных лет и (по мнению того же Сенезино) все еще на что-то надеется… Карету мягко качнуло и вскоре она остановилась. Отодвинув шторку, юноша увидел в окно собственный дом. Выбравшись из кареты, он, уверенный, что монету, которую Гендель дал констеблю, тот с удовольствием присвоил себе, подошел к кучеру и где на ломаном английском, где жестами попросил остаться — он сейчас пришлет слугу с деньгами и расплатится с ним. На это кучер, седенький мужичок лет шестидесяти, только проворчал: — За вас уже уплатили. Прикоснувшись к своей треуголке, он равнодушно-вежливо кивнул Карло и тронул поводья. Проводив карету взглядом, юноша поднялся на крыльцо и громко постучал в дверь тяжелым кольцом. *** Маэстро Гендель сидел в своей темной ложе и мрачно смотрел на сцену. Ставили «Катона» Аддисона — пьесу, горделиво именуемую им «трагедией». В ней он (по его собственному мнению) выставил посмешищами и вигов и тори: на премьере первые аплодировали каждой строчке «трагедии», в которой о свободе говорилось в сатирическом ключе, а вторые хлопали в ладоши только для того, чтобы доказать, что никакой сатиры в тексте нет. Сейчас пьеса, показавшая неплохие для театра сборы, игралась третий раз. Несмотря на то, что актерский состав, включающий в себя признанных мастеров сцены Куина и Маклина, был хорош, маэстро давно уже утратил интерес к безликому, перегруженному философскими идеями представлению. Китти Клайв сегодня не выступала — она внезапно расхворалась и ее заменила бойкая миссис Причард, которая, впрочем, не произвела на него никакого впечатления. Гораздо больше его заинтересовала юная хористка. Это была совсем молоденькая девушка, почти девочка: тонкая, хрупкая, большеглазая, она с первого взгляда вызвала у него ассоциацию с маленьким беззащитным олененком. Одетая в скромное платье, девушка стояла во втором ряду, зажатая с двух сторон более рослыми и крупными певцами. Впрочем, пренебрежительно заслоняя ее своими телесами, ее голос они загородить никак не могли. У нее был великолепный контральто — живой, подвижный и выразительный. Она пела вдумчиво, серьезно и Гендель несколько раз ловил себя на том, что внимательно слушает ее и верит ей. Никакой техники у девчонки не было, но зато было нечто более важное — драматическое чутье и способность вызывать настоящие эмоции. Вероятно, это был ее дебют — ранее он никогда ее не видел. Определенно, стоит узнать, кто она такая и при первой же возможности забрать в свой театр… На сцене уже пятнадцать минут героически и гордо, тяжело ранив себя в живот мечом, умирал Катон. Устав слушать его пламенный обличающий монолог (Джейми Куин старался, но, черт возьми, он слишком хорош для этого заунывного и несуразного текста), маэстро достал часы и, взглянув на циферблат, решил, что с него достаточно. Он честно высидел полтора часа чтобы понять, что пьеса — дрянь. Ждать еще столько же, чтобы только поговорить с юной дебютанткой, определенно не стоило. Дождавшись конца второго акта, он вышел из ложи, трижды повернул ключ в замке, положил его в карман камзола, надел плащ и почти бегом спустился по лестнице в вестибюль театра. До вечера ему следовало просмотреть переписанный Шмидтом-младшим текст и как следует позаниматься с Карестини — до премьеры оставалось всего ничего, а арии Оттона по-прежнему звучали в его исполнении скучно и невыразительно. Взяв экипаж, он удобно уселся на сидении и приоткрыл окно, чтобы выпустить наружу чудовищный запах дешевых духов — вероятно, до него в салоне сидели куртизанки. Карета плавно двинулась и вскоре выехала на Дорсет-стрит. Это была короткая и узкая улочка, не более четырехсот футов в длину. На севере она шла параллельно с Брашфилд-стрит, а на юге — с Уайтс-Роу. Соединяясь на западе с Криспин-стрит, а на востоке — с Коммершл-стрит, она образовывала переулок под названием Литл-Патерностер-Роу. Не так давно некто по фамилии Миллер построил на северной стороне Дорсет-стрит несколько одинаковых компактных таунхаусов — комплекс негласно назывался двором Миллера. В нем не было ничего примечательного, разве что здесь два года назад с периодичностью раз в квартал находили девушек с перерезанным горлом. Преступника так и не нашли — поговаривали, что либо ему надоело убивать, либо его повесили за что-то другое. Отбросив неприятные мысли об убийце в сторону, маэстро подумал о скорой премьере: он вновь ставил «Оттона» только потому, что у него в последнее время совершенно не было времени на сочинение новых опер. Ставить пастиччо с безликой, лишенной всякого драматизма, но приятной уху музыкой Лео и Винчи ему совершенно не хотелось. Впрочем, «Оттон» когда-то нравился публике… Он основательно переработал партитуру, переписал арии под новых исполнителей и написал несколько приятных менуэтов — опера должна, черт их всех дери, понравиться и на этот раз. Ни с того ни с сего, как нельзя некстати перед мысленным взором всплыло лицо юного кастрата, которого он встретил сегодня у театра. Кто он такой, откуда взялся… и, черт побери, где он, все-таки, мог видеть его раньше?! Миновав еще несколько небольших улочек, карета вскоре выехала на Брук-стрит и остановилась напротив красивого трехэтажного таунхауса, значившегося под номером 25. Выбравшись из кареты, Гендель расплатился с кучером и нетерпеливо постучал в дверь своего дома. Когда слуга открыл дверь, он вручил ему шляпу и трость и, на ходу сбрасывая плащ, бегом взбежал на второй этаж. — Где Шмидт? — Прорычал он, оборачиваясь к шедшему за ним по пятам слуге. Подхватив с плеч мастера плащ, Питер Леблон, высокий сухопарый старик лет шестидесяти, молча указал вниз — в гостиной на маленьком диване сидел Шмидт-Смит младший. Голова юноши была откинута на сидение — держа на коленях аккуратную пухлую папку, он спал. — Он ждет вас уже больше часа, сэр, — негромко сказал Питер. Стараясь ступать как можно тише, маэстро спустился, подошел к дивану и мягко потряс юношу за плечо. — Кристель… — Ласково позвал он. Юноша вздрогнул, открыл глаза и какое-то время сонно моргал. Встретившись взглядом с маэстро, который по-прежнему касался его плеча, Кристоф застенчиво улыбнулся и на на его бледных щеках вспыхнул нежный румянец.