"Вереск пурпурный цветет..."

— Прошу прощения, маэстро, — опуская глаза, произнес юноша — я не заметил, как заснул. — В котором часу я просил вас быть у меня? — В два-двадцать. — А сейчас половина четвертого… — взглянув на часы, маэстро слегка нахмурился. — Это я прошу меня извинить. Будь проклят этот Друри-Лейн. Будь прокляты эти чертовы лондонские дороги. Идемте, Шмидт, у нас мало времени. Стремительно поднявшись к себе в кабинет, он высек огонь, зажег свечи и в строгой сумрачной комнате сразу стало немного уютнее. Небрежно отбросив в сторону парик и оставшись простоволосым, Гендель уселся в кресло, жестом попросил молодого человека передать ему папку и сразу же углубился в партитуру. — Берите стул, садитесь — не поднимая глаз от работы, пробурчал он минуту спустя. Шмидт, тенью вставший было за плечом мастера, нырнул вглубь кабинета, взял крепкий стул с высокой спинкой и переместился к письменному столу. Юноша почти всю ночь работал над двумя партитурами одновременно — над «Ариодантом», репетиции которого измученный оперной войной маэстро пока приостановил и над решительно возобновленным «Оттоном» — оперой, способной легко выдержать любую конкуренцию, что было так важно сейчас; оперой, которую сейчас композитор затачивал специально под Карестини. В процессе репетиций своенравный и капризный (как и все кастраты) певец периодически взбрыкивал и становился на дыбы: его самолюбию претила мысль о том, что петь ему предстоит не оригинальные арии, а те, которые когда-то пел Сенезино. Вздорные выходки своих певцов маэстро давно уже научился пресекать, но Карестини в своих претензиях все-таки был частично прав: сенезиновские арии не подходили его чистому и мощному сопрано. Просмотрев первый лист «Оттона», Гендель кивнул как бы про себя и аккуратно отложил его на край стола, затем взял второй и почти сразу же его широкие густые брови поползли к переносице. — Вот здесь ошибка, — сказал он, передавая лист невольно напрягшемуся в ожидании взрыва Шмидту. — Второй такт. Здесь нужен си-бекар, а у вас си-бемоль. Юноша взял лист, посмотрел и, метнув на маэстро робкий взгляд, нерешительно произнес: — Там, в оригинале… У вас, маэстро, был бемоль. — В самом деле? Гендель открыл верхний ящик стола, достал черновую партитуру «Оттона» и всмотрелся в ноты. Во втором такте перед «си» действительно стоял бемоль. — Каналья… Действительно…- Криво усмехнувшись, он перевел взгляд на молодого человека. — Мой милый Шмидт, я прошу у вас прощения во второй раз: это не ваша, а моя ошибка. Давайте сюда. Торопливо взяв лист из рук секретаря, он обмакнул перо в чернила и внес исправление. На других листах он тоже нашел несколько ошибок. Две из них были сделаны Шмидтом, а остальные шесть — им самим. Маэстро вносил исправления молча, но с каждой следующей обнаруженной ошибкой все сильнее мрачнел. Внутренне съежившись, молодой человек украдкой наблюдал за ним. Возможный гнев мастера не пугал его — он давно уже привык к его сильным, но коротким вспышкам ярости, которые всегда сопровождались непечатными, однако же весьма колоритными выражениями. Куда больше Шмидта страшили перемены, произошедшие с Генделем за короткое время. Включившись в оперную гонку и не желая сдавать позиции, он работал по семнадцать часов в сутки. Разумеется, такое бесследно не проходит: маэстро никогда раньше не делал ошибок в партитуре и то, что они сейчас стали появляться, говорило об огромной усталости. О ней же говорили и заметные круги под его строгими темно-серыми глазами и сероватый цвет мужественного, волевого лица и тонкая серебристая россыпь, запутавшаяся в его густых волнистых темно-каштановых волосах. В кругу друзей маэстро (очень узком — обладающий сложным, вспыльчивым характером, он тяжело сходился с людьми) уже давно поговаривали о том, что его нужно как-то уговорить съездить в Бат — отдохнуть и подлечиться. И все при этом (и особенно давняя знакомая композитора, леди Мэри Грэнвилл) с надеждой смотрели на Шмидтов — если кого он и послушает, дескать, то только их. Однако, это был дохлый номер: отца, заикнувшегося было о Бате, он выставил за дверь и не разговаривал с ним уже неделю, а Кристоф, сердце которого болело и разрывалось между ними двумя, даже подумать не смел о том, чтобы давать какие-либо советы учителю. — Готово. — Сказал Гендель, собирая все листы и передавая их юноше. — Перепишите прямо здесь. Через час придет Карестини, мне нужно до семи пройти с ним хотя бы эти четыре арии… Вы не голодны? — Нет, маэстро, спасибо. — Тогда идите к себе в кабинет и переписывайте. Постарайтесь сделать как можно скорее, но качество, разумеется, в приоритете. В этот момент в кабинет с тихим стуком вошел Питер. Пройдя к столу маэстро, он передал ему сложенный вчетверо лист. — От господина Карестини. — Пояснил он. Вновь нахмурившись, Гендель взял записку и быстро пробежал ее глазами. Громко выругавшись по-немецки, он в ярости скомкал лист и бросил его на пол. Не успевший выйти Шмидт рискнул спросить: — Что-то случилось, маэстро? — Случилось. — С тяжелым вздохом ответил Гендель. — Карестини заболел. Впрочем, сдается мне, у него лень воспалилась, а не связки. — Он вдруг резко встал, задвинул кресло и, повернувшись к все еще стоявшему у стола Питеру, отрывисто приказал — плащ, трость, шляпу. Быстрее! Пойду навещу моего больного. Питер ушел, а маэстро посмотрел на переминающегося с ноги на ногу юношу и улыбнулся: — Вас, Кристоф, я не смею больше задерживать. Если Карестини и правда болен, репетировать смысла нет. Впрочем, подождите… — Открыв нижний ящик стола, он вынул большую связку ключей. — Идемте со мной. Миновав первый этаж, он, увлекая за собой Кристофа, спустился в подвал — там у него в трех огромных бочках со льдом хранились отборные вина, присланные ему с материка. Ловко выудив две бутылки, одну из них он отдал Шмидту: — Я знаю, вы не пьете, так что передайте отцу. Это шпетбургундер, он оценит. — Это значит, что вы больше не сердитесь на него? — Взволнованно и как-то совершенно по-детски спросил юноша. — Нет, мой мальчик, не сержусь, — усмехнулся Гендель, закрывая тяжелую дверь подвала. — Пусть приходит завтра как всегда, к девяти. Из дома они вышли вместе. Серо-синий ноябрь плотно укутал город тяжелым сумеречным покрывалом. В окнах соседних домов уже зажигали свечи и в завесе густого тумана, который, точно крадучись, медленно полз по городу, можно было разглядеть высокую фигуру фонарщика Поттера — отставного военного, потерявшего в войне за испанское наследство левую руку. Несмотря на то, что намедни ему перевалило за семьдесят, он бодро шагал по Брук-стрит, зажигая один фонарь за другим. Карестини жил на западной стороне Бедфорд-стрит, а Шмидты обитали почти рядом, на Пикадилли. Бедфорд-стрит, сильно пострадавшая при пожаре, теперь была красивой, широкой улицей — за последние двадцать лет здесь было построено большое количество элитных таунхаусов и две крупные лавки, в которых торговали кружевом и шерстью. Движение здесь было очень оживленным и, чтобы не попасть под копыта лошадей, следовало постоянно смотреть по сторонам. Погруженный в мысли, маэстро все-таки шел быстро и юный Шмидт с трудом поспевал за ним. В конце концов заметив это, Гендель пошел медленнее. Ободренный тем, что маэстро «помиловал» отца и кое-как приноровившийся к его широкому шагу, юноша, крепко прижав к груди подаренную бутылку вина, все-таки решился спросить: — Маэстро Гендель, а вам не кажется, что в последнее время вы… Договорить он не успел — откуда ни возьмись с Девичьего переулка прямо на них выехала карета и с бешеной скоростью пронеслась мимо, едва не сбив юношу. Гендель среагировал моментально: схватив Кристофа за шиворот, он рванул его назад и прижал к холодной стене дома, надежно заслонив собой. От темного плаща маэстро пахло дождем, табаком и чем-то терпким и тонким и, почувствовав легкое головокружение, юноша невольно прижался к учителю. Жуткий топот копыт вскоре заглушил туман. Опасность миновала и маэстро, насмешливо посмотрев на перепуганного Шмидта сверху вниз, спросил: — Не кажется ли мне, что в последнее время я невнимателен и не пора ли мне отдохнуть? Вы это хотели спросить, Кристоф? Юноша покраснел и кивнул: — Мы… очень переживаем за вас, маэстро. — Все в порядке, — сказал Гендель, серьезно глядя ему в глаза. — Я прекрасно себя чувствую. Так и передайте отцу. С леди Мэри же я сам поговорю. — Кивнув в сторону Бедфорд-стрит, он легко коснулся своей шляпы. — Так, мне направо. Хорошего вечера, Шмидт. Жду завтра утром вас обоих. Резко развернувшись на каблуках, он направился вверх по Бедфорд-стрит. Шмидт смотрел ему вслед до тех пор, пока его мощная фигура не растворилась в тумане.