"Вереск пурпурный цветет..."

Несмотря на то, что Бедфорд-стрит являлась «элитной» улицей, здесь проживало только две титулованных особы и несколько эсквайров. А в свое время ее обитателями были известный художник-миниатюрист Джон Хоскинс и сэр Фрэнсис Кинастон, основатель академии для дворянства. В те времена, когда он служил здесь регентом, в здании академии хранились великолепные математические и музыкальные инструменты, книги, кодексы, рукописи, картины и другие «древние, редкие и экзотические вещи», предназначенные как для использования по назначению, так и для украшения помещения. К сожалению, во время пожара сам огромный дом и все его интеллектуальные ценности погибли в огне. Сейчас на месте бывшей академии стояла таверна «Кросс-Кис». Возводили ее, скорее всего, без какого бы то ни было тайного умысла, но то, что ее завсегдатаями были в основном люди платежеспособные, отцы и деды которых, вероятно, когда-то учились в академии Кинастона, у многых вызывало ироническую улыбку. Трехэтажный дом, в котором жил прославленный кастрат Карестини, имел простой серый фасад. Однако внутри он больше был похож не на обычный, хотя и просторный таунхаус, а на миниатюрный дворец. Из широкой гостиной, оборудованной большим мраморным камином, на второй этаж шла широкая лестница с витыми балясинами. Высокие потолки с резным гипсовым карнизом были тщательно выбелены. На втором этаже, в рабочем кабинете певца, находился еще один камин — изготовленный из портлендского камня, а лепные потолки украшались гипсовыми карнизами. Карестини, привыкший жить на широкую ногу, снял этот дом потому, что он, по его словам, чем-то напоминал ему оставленную на солнечной родине виллу. Несколько обжившись в Лондоне, он устроил у себя салон, в котором часто бывали представители знати, поддерживающие короля и посещающие Ковент-Гарден, торговые и деловые люди и многочисленные коллеги по ремеслу. Впрочем, сейчас кастрат, стройный, прекрасно сложенный молодой человек двадцати семи лет, облаченный в длинный теплый темно-синий халат турецкого кроя, белоснежную сорочку, темные кюлоты, домашние шлепанцы и аккуратную восточную шапочку, принимал у себя другого гостя. Сидя в глубоком кресле, красиво закинув одну длинную, мускулистую ногу на другую, поигрывая бокалом красного вина, он с теплой полуулыбкой, придававшей его точеному аристократичному лицу толику нежной детскости, с бархатным блеском в больших оливковых глазах смотрел на хрупкого черноволосого юношу, уютно устроившегося на широком мягком диване с дорогой обивкой. Их разговор, приятный обоим, длился около часа, но бутылка амароне, стоявшая на разделяющем их маленьком круглом столике, была уже почти пуста. Сам Карестини выпил только полбокала — почти все вино досталось гостю. — Карло, caro, вы много пьете, — с мягкой укоризной, слегка нараспев произнес Карестини. Мгновение спустя, подумав, что его могут неверно понять, он добавил — мне жалко не амароне, а вас. Оно сильно бьет в голову, вы будете болеть. — Пожалуй, вы правы, — улыбнулся юноша. Его язык слегка заплетался, глаза живо блестели, — не буду больше пить. Допив остатки, он поставил свой бокал на столик и, взглянув в глаза хозяину дома, тихо улыбнулся. — Хотите что-нибудь другое? Лимонад, например? — Предложил Карестини. — Правда, я со своими простуженными связками сейчас пью его в теплом виде. Но вам, если хотите, принесут холодный. -Нет, спасибо, не стоит беспокоиться. — Поспешно возразил Карло. — Тем более, что мне, пожалуй, пора. — Уже? — Карестини удивленно поднял тонкую бровь и, слегка подавшись вперед, накрыл своей рукой тонкую нервную ладонь собеседника. — caro, caro, мы не виделись с вами пять лет и один Бог знает, когда, учитывая войну наших театров, увидимся снова. Посидите со мной еще немного. — Хорошо, — кивнул Карло. Ему и в самом деле не хотелось уходить. Во-первых, он был в гостях у человека, работающего в Ковент-Гардене и близко знающего маэстро Генделя. А во-вторых, ему искренне нравился Карестини, с которым его связывала не только учеба у Порпоры, но и приятные воспоминания о совместных мягких неапольских вечерах, пропитанных ароматами моря, цветущих апельсиновых деревьев и терпкого вина. Карестини относился к нему, несмотря на небольшую разницу в возрасте, почти по-отечески, но менторства и покровительственного тона в общении с ним не допускал никогда. Сцену им делить не приходилось — Джованни пел не столько в Неаполе, сколько в Венеции и Риме и будущее свое до приглашения в Лондон связывал с Мюнхеном. Идея навестить его родилась спонтанно, аккурат во время мрачных размышлений о том, что он скажет мистеру Джайлсу, который должен связаться с ним на днях и спросить, как продвигается дело. Карестини был болен и, решив, что Карло узнал о его проблемах со связками от общих знакомых, коих сейчас в Лондоне было немало, принял его очень радушно. Как и всегда, разговор двух старинных приятелей завязался очень легко, разве что предмета, интересующего Карло, они до сих пор коснулись только раз, да и то вскользь — Джованни посетовал, что суровый маэстро непременно вычтет из его гонорара больничные дни, а Карло не нашелся, как развить тему. Правила приличия не позволяли засиживаться в гостях долго и, понимая, что он упускает возможность хоть как-то соприкоснуться с Генделем и узнать о нем больше, Карло нахмурился, машинально потянулся за бутылкой и под мягким укоризненным взглядом Карестини вылил оставшееся вино себе в бокал. — А вот Гендель. — Решительно заговорил он. — Какой он? До этого они вспоминали маленькую неапольскую танцовщицу, за которой в свое время оба вяло волочились. Они не были страстно увлечены ею, просто Джованни в этот момент переживал тяжелый разрыв с одной великовозрастной замужней графиней, а Карло, только-только вышедшему на сцену, просто было скучно. Им обоим девушка предпочла старого, но богатого антиквара Паладини. Довольными в конце концов были все: Джованни — тем, что исцелился от страстной привязанности к графине и зарекся ухаживать за хорошенькими женщинами, юная танцовщица — тем, что нашла того, кто будет обеспечивать ее до конца жизни, старик Паладини — молодой женой, а Карло — тем, что безболезненно выпутался из этой глупой истории. Карестини, немало удивившись резкой смене темы, вида, однако, не подал. — Гендель? Он… — Джованни ненадолго задумался, его красивые брови поползли к переносице. — Разный… Сложный… Из-за его диктаторских повадок с ним по большей части тяжело работать. Он не сдержан на словах и иной раз кажется, что он способен даже поднять на тебя руку… да что там говорить, вы наверняка слышали про тот инцидент с Куццони… Но с другой стороны я не знаю человека более благородного, честного и справедливого чем он. — Сенезино говорил то же самое примерно. — Улыбнулся Карло. — Разве что, о его благородстве, честности и порядочности он умолчал. — Я не удивлен. У них были тяжелые отношения… — Помолчав немного, Карестини нерешительно продолжил. — Впрочем, Сенезино взъелся на маэстро не только из-за этого. Была у них одна нехорошая история… В этот момент в гостиную вошел слуга и сказал, что пришел маэстро Гендель. Несколько изменившись в лице, Джованни тем не менее с улыбкой посмотрел на Карло. Сердце юноши вдруг пропустило удар, он был взволнован, его лицо горело. — Ну вот, — весело произнес Карестини. — Сейчас вы с ним познакомитесь и составите личное впечатление.