"Вереск пурпурный цветет..."

Вернувшись домой, маэстро отдал вещи Питеру и отправился на кухню. До ужина оставался еще час, но есть после прогулки по промозглым улицам закутанного в туман Лондона хотелось невыносимо. Кухарка, еще не старая и по-своему миловидная женщина, негромко напевая себе под нос народную ирландскую песню, увлеченно готовила, лавируя между томящимся в горшочке фрикасе из курицы, жарящимися заячьими котлетами и пирогом с телячьей головой. У нее был от природы красивый и глубокий контральто, а незатейливая песенка звучала удивительно музыкально. Увидев вошедшего хозяина, девушка тут же замолчала, резко оборвав песню на полуслове, потупила взгляд и сделала глубокий книксен. Поздоровавшись с ней, маэстро спросил, нет ли чего перекусить до ужина. Уже давно выучив его привычки, кухарка всегда держала под рукой что-нибудь съестное. Сегодня это был черный хлеб с отваренной в пряных специях и тонко нарезанной телятиной. Поблагодарив кухарку и взяв блюдо, Гендель отправился к себе в кабинет. Поставив тарелку на стол, он открыл заранее припасенную бутылку вина и сел в кресло. На краю столешницы лежало несколько записок. Бегло прочитав первые две, он аккуратно сложил их вдвое и положил в верхний ящик — они не требовали срочного ответа. Сделав несколько глотков прямо из горла, он закусил хлебом с мясом и взял третью записку. «Дорогой Маэстро, я понимаю, как Вы заняты, но может быть, Вы сможете заглянуть завтра вечером к нам и порадовать нас своей игрой на клавесине? Со своей стороны обещаю роскошный ужин и приятное общество. С уважением к Вам, Мэри Грэнвилл». Записку леди Мэри он отложил в сторону, чтобы не забыть ответить на нее после ужина и взял следующую. «Заходил к Вам давеча, но не нашел на месте. Если сможете, будьте добры, зайдите ко мне сегодня. В ином случае, если позволите, я зайду к Вам завтра в одиннадцать. Разговор не то, чтобы очень срочный, но откладывать его нельзя. P.S. Чтобы особо не интриговать Вас, скажу, что тема разговора — Сенезино. С уважением к Вам, Дж.Дж. Хайдеггер.» Маэстро слегка нахмурился. Хайдеггера, швейцарца по происхождению, в лондонских кругах упорно называли «немцем». Невысокий, плотного сложения, с крепким подбородком, коротким носом и большими серо-зелеными глазами слегка навыкате, он слыл еще и за «самого уродливого человека в городе». К обоим прозваниям он относился с большой иронией — тем более, что ни одно из них не мешало ему любить женщин и зарабатывать хорошие деньги. Хайдеггер обладал цепким практичным умом, прекрасной деловой хваткой и замечательной интуицией. Он хорошо разбирался в музыке и иногда писал весьма недурные либретто. В круг друзей маэстро он не входил, однако был уважаем им в частности за то, что ценил свое и чужое время и никогда не бросал слов на ветер. Нахмуриться Генделя заставили последние слова записки — про Сенезино. Пайщики театра очень хотели заполучить его обратно в труппу, но сам он желанием вновь работать с ним не горел. На эту тему месяц назад у него состоялся не очень приятный разговор с Хайдеггером и руководством театра, после чего какой-то идиот распустил слух якобы о скором возвращении вздорного кастрата. Этот слух распространился и приобрел настолько большой масштаб, что вопросом Сенезино заинтересовался сам король. Давления на мастро — пока — никто не оказывал, но Хайдеггер от нечего делать эту тему бы не поднял. Гендель подумал было о том, чтобы сходить к нему сейчас, но, посмотрев в окно, решительно отказался от этой мысли. Вечер из сумрачно-серого стал зловеще-черным. Монотонно накрапывающий дождь потихоньку усиливался и обещал зарядить на всю ночь — при такой погоде у него ночами сильно ныли колени, а после ходьбы боль становилась такой мучительной, что ему приходилось принимать опиум. Смяв записку Хайдеггера, маэстро раздраженно бросил ее на пол и снова приложился к бутылке. Как пить дать, этот лупоглазый черт будет «настоятельно рекомендовать» ему снова пригласить Сенезино и намекать, что в этом заинтересован сам король. Прекрасно понимая, что деваться ему в этом случае некуда, Гендель почувствовал закипающую внутри злость. Предыдущее сотрудничество с этим кастратом ни к чему хорошему не привело и от одной только мысли о том, чтобы унизиться и написать ему с просьбой приехать в груди поднималась волна возмущения и протеста. На секунду маэстро представил себе, как пухлое самодовольное лицо итальянца, читающего письмо, расплывается в улыбке и гнев вырвался наружу. — Die Teufelin! — Зарычал он, стукнув кулаком по столу. Вошедший Питер вздрогнул и робко остановился на пороге. Заметив слугу, маэстро шумно перевел дыхание: — Что, Питер? — Ужин будет подан через пять минут, сэр. — Хорошо, спасибо. — Я вам еще нужен, сэр? — Нет, можете идти. — Хорошего вечера, сэр. Подобрав скомканный лист бумаги, Питер ушел. Немного успокоившись, маэстро сделал еще пару глотков из бутылки и отставил ее в сторону. Развернул последнюю записку, которая оказалась самой короткой. Четким ровным почерком в ней было написано всего три слова по-немецки: «Хорошее вино. Спасибо. К.Ш.» Маэстро улыбнулся и, задумчиво сложив листок, отложил его на край стола. Как ни крути, а без Шмидта-старшего он как без рук — у поглощенного в музыку Кристофа совершенно нет времени ни на ведение бухгалтерии, ни на то, чтобы разбирать письма и записки. Хорошо, что эта глупая ссора (далеко не первая!) наконец закончилась. Спустившись к ужину и сев за стол, маэстро уже почти не чувствовал раздражения. В конце концов — думал он, принимаясь за фрикасе — Сенезино — единственный, кого можно противопоставить этому сладкоголосому Фаринелли. Прогнав нежный облик юноши, который ни с того ни с сего (и так некстати!) всплыл в памяти, маэстро сосредоточился на заячьих котлетах.