"Вереск пурпурный цветет..."

Леди Мэри Грэнвилл жила на Своллоу-стрит — очень длинной улице, которая выходила на Пикадилли, простиралась на Малгей-Клоуз, а на северной границе соединялась с западной оконечностью Бик-стрит. Своллоу-стрит была вымощена камнем и поэтому считалась центральной улицей. На ее южной стороне находилось немало конюшен и каретных сараев, здесь же была и «Большая комната Хикфорда», используемая для аукционных продаж и всевозможных развлечений; а северная, образовав границу двух больших приходов, Св. Иакова и Св. Георгия, соединялась с просторной Ганноверской площадью. Рядом с церковью Св. Иакова (многие утверждали, что она была построена прямо на погосте… в это можно было поверить, потому что по сути весь Лондон был одним большим кладбищем) находилась благотворительная школа для мальчиков из бедных семей — ее лондонцы между собой называли «Оферторией». Здесь в основном обитали представители дворянства. Их дома, похожие один на другой, были высокими и крепкими. Дом, в котором обитало небольшое семейство леди Мэри, значился под номером 2. Это был четырехэтажный таунхаус с просторными окнами, заключенными в остроконечные арки, облицованный красным кирпичом. Внутреннее его убранство, в пику эпохе, было достаточно скромным, потому что хозяйка не терпела излишеств. Разве что входные двери и деревянные изделия во всех комнатах были отделаны красивой дубовой обшивкой. Леди Мэри, красивая, статная женщина тридцати с небольшим лет, уже три года как вдовствовала, деля просторное помещение таунхауса с двумя юными племянницами, старушкой-матерью и четырьмя слугами. Ее руки искали многие, но она, устав от несчастливого брака, в котором прожила почти десять лет, не спешила снова выходить замуж. Супруг оставил ей только долги и первый год она занималась улаживанием его дел, а после — воспитанием племянниц (своих детей у Мэри не было), которых нужно было выводить в свет. Одним словом, ей было не до амуров. Миссис Грэнвилл увлекалась цветоводством, очень любила музыку и прочие изящные искусства — и потихоньку вокруг нее сформировался небольшой кружок людей со схожими вкусами. Она и сама неплохо играла на клавесине, но практиковалась, в виду сильной занятости, нечасто. Однако, клавесин, к которому, к слову, ни одна из племянниц не проявляла интереса, безраздельно царил в компактной, уютной гостиной и хозяйка дома пристально следила, чтобы он получал должный уход — на нем очень любил играть маэстро Гендель, разумеется, когда у него было свободное время. Композитор знал ее больше двадцати лет и относился к ней с большой теплотой. После смерти Джона Грэнвилла удрученная Мэри стала очень уязвима и в какой-то момент они сильно сблизились, в связи с чем в кругу общих знакомых стали поговаривать, что помолвка не за горами. Однако, несмотря на то, что молодая вдова, сумевшая пронести вспыхнувшую в детстве любовь к композитору через многие годы, была не против того, чтобы стать миссис Гендель, их отношения всегда были и продолжали оставаться дружескими, даже почти родственными. Маэстро любил бывать у нее дома, а она, в свою очередь, часто посещала частные репетиции на Брук-стрит. Они оба были постоянно на виду и мало-помалу разговоры о романе между ними утихли. Времени было около шести вечера, в хорошо освещенной гостиной потихоньку собирались друзья леди Мэри и добрые знакомые семьи. В одном из кресел сидел, положив нога на ногу, маленький худой мужчина лет сорока. Лицо его было чистым и приятным, большие голубые глаза смотрели умно и проницательно. Живописец Уильям Хогарт не был ни аристократом, ни богачом, однако в обществе его очень уважали и даже побаивались — известный своим талантом, он обладал еще и крайне едким умом и стать героем его остроумных карикатур, над которыми потешается весь Лондон, не хотелось никому. Одетый в простой узкий однобортный кафтан, сшитый из темно-зеленого сукна, из-под рукавов которого выглядывали концы белоснежной рубашки, темные кюлоты, неприметные чулки, черные туфли и скромный серый парик, он держал на коленях небольшой блокнот с заложенным карандашом — без него он никогда не появлялся в свете. Периодически аккуратно отпивая из маленькой чашки чай, он вел неторопливую беседу с сидящим рядом капитаном Томасом Корамом. Его собеседник, громоздкий, тяжелый и несколько неуклюжий старый моряк, мальчишкой ушедший в море и большую часть жизни проведший сначала на островах Карибского бассейна, а затем — в Америке, только с виду казался грозным и угрюмым. Нрава он был доброго и спокойного. Разбогатев в Америке, Корам вернулся на родину и вот уже несколько лет носился с идеей приюта для подкидышей. К сожалению, в этом он мало у кого находил поддержку и Хогарт, прекрасно помнящий, что такое сиротство и бедность, был одним из немногих, готовых помогать. Сама леди Мэри удобно расположилась на стоящем напротив кресел большом диване — несколько минут назад она, периодически посматривая на часы, беседовала с художником и капитаном, но сейчас центром ее внимания был тонкий, хрупкий юноша с печальным и бледным лицом, красоту которого несколько портил свежий шрам на щеке. Миссис Грэнвилл долго размышляла над тем, стоит ли вообще приглашать к себе кастрата Фаринелли, но, во-первых, об этом очень просили девочки, а во-вторых, ей хотелось послушать пение дивного итальянского соловья, не посещая Оперу Знати. Честно говоря, она сомневалась, что певец примет приглашение, однако он любезно согласился прийти. Держась скромно и даже несколько зажато, кастрат сидел между племянницами миссис Грэнвилл, бойкой смуглой Джейн и белокурой тихоней Кэтрин; плавно переводя взгляд больших бархатных черных глаз с одной на другую, он отвечал на их вопросы, которыми они беспрерывно атаковали его и смущался каждый раз, когда они наперебой говорили, как восхищаются им. Обе девочки, обещавшие вырасти красавицами, уже имели титулованных женихов, однако это не помешало им сразу же и по уши влюбиться в гостя. Стоило признать, по-английски Фаринелли говорил весьма скверно. Поэтому беседа велась по-французски — этим языком владели все присутствующие. — Ах, милый Фаринелли, может быть, вы все-таки выдадите нам секрет? — Лукаво поблескивая глазами, кокетливо спросила Джейн. — Секрет, моя леди? Девочки переглянулись, Кэтрин опустила пушистые ресницы, а Джейн весело продолжила: — Как зовут ту, ради которой вы получили рану? Карло все еще недоуменно смотрел на нее и Кэтрин пришла на выручку сестре: — Ведь это была дуэль, да? — И она выразительно коснулась кончиком пальца собственной щеки. — Ах, это… — несколько смущенный, юноша потянулся было к порезу, но рука его задрожала и он опустил ее себе на колено. Порез, кстати, начал уже немного затягиваться, но тем не менее время от времени он напоминал о себе тупой подергивающей болью. — Ее зовут Неосторожность, мисс Джейн. Я поскользнулся, входя в дом и неудачно упал. Пустяки, на самом деле. — А вообще, вы дрались когда-нибудь на дуэли? — Продолжала наседать Джейн. — Простите ее, господин Фаринелли, — поспешила вмешаться леди Мэри, — они обе просто помешаны на «Манон Леско». — Свой вопрос, Джейн, адресуй лучше маэстро Генделю. — Добавила она. — А когда он придет? — Спросила Кэтрин. — Маэстро будет сегодня у вас, моя леди? — Щеки Карло неожиданно покрылись румянцем, а голос слегка дрогнул. — Да, я приглашала его и он согласился прийти. Он задерживается уже на десять минут, что ему не свойственно… — Последние слова миссис Грэнвилл пробормотала себе под нос. Карло в замешательстве склонился к ней и едва слышно произнес: — Простите, мадам, но… Будет ли уместной наша встреча? Все-таки, «Опера знати» разоряет его театр и я — не последний, кто принимает в этом участие. — Не переживайте, синьор Фаринелли. Маэстро только кажется грозным — и он едва ли имеет что-то против вас лично, ведь не вы начали эту глупую оперную войну. — Решительно сказала леди Мэри. Кастрат все еще встревоженно смотрел на нее и она поспешила добавить — и я даю слово, что приглашала вас без какой-либо задней мысли. Не скрою, что я очень хочу послушать ваше пение, но вы вправе как отказаться, так и исполнить то, что вам угодно — петь Генделя вас никто заставлять не будет. Одним словом, никаких музыкальных поединков. На дуэлях пусть дерется славный кавалер де Грие из романов Прево, в искусстве они неуместны. В этот момент слуга сообщил присутствующим, что пришел маэстро Гендель. Карло снова густо покраснел, а миссис Грэнвилл и обе юные леди грациозно поднялись навстречу вошедшему композитору. — Простите, леди Мэри, я опоздал — улыбнувшись краем губ, маэстро по очереди поцеловал руку каждой дамы, — карета сломалась возле Св. Иакова и мне пришлось идти пешком. — Самое главное, что вы до нас все-таки добрались, — тепло ответила миссис Грэнвилл. — Это точно. Хогарт, мое почтение. Капитан, очень рад вас видеть — Обменявшись с подошедшими мужчинами крепким дружеским рукопожатием, Гендель встретился взглядом с изрядно оробевшим Фаринелли. Композитор слегка сощурился, в его острых серых глазах мелькнула искорка. Юноша зарделся румянцем и тихо опустил ресницы. — Позвольте представить вам Карло Броски, — произнесла леди Мэри. Карло, все еще боясь смотреть на маэстро прямо, неловко поднялся на ноги и вложил в его широкую ладонь свою руку. — Мы уже знакомы, — голос композитора звучал ровно и вполне благожелательно. Контакт, который длился несколько дольше положенного, он разрывать не спешил. — Как поживаете, синьор Фаринелли? — Хорошо, спасибо, — со смущенной улыбкой сказал Карло. Как и в прошлые разы, он был практически оглушен сильным присутствием мастера и одновременно ему было приятно чувствовать тепло, исходящее от крепкой ладони мужчины. — Вы успели познакомиться? Когда? — Недоумевающая миссис Грэнвилл увлекла композитора к дивану и предложила ему сесть рядом с собой. — Я намедни забегал к Кафарелли, он и представил нас друг другу. — Бережно взяв хозяйку дома за руку, маэстро вновь поднес к губам ее тонкие пальцы. — Я так давно не видел вас, Мэри… — И вы сами тому виной, — улыбнулась она, отвечая ему ласковым, но грустным взглядом. Через мгновение она мягко высвободила руку и поднялась на ноги. — Я оставлю вас ненадолго, господа — посмотрю, что там с ужином. Девочки, смотрите, не съешьте господина Фаринелли, пока меня нет. Капитан Корам и Хогарт вновь углубились в прерванный ранее разговор, а Джейн, подсев ближе к маэстро Генделю, спросила: — Герр Гендель, тетя сказала, что у вас можно спросить про дуэль. Фаринелли услышанный вопрос заставил улыбнуться и, желая увидеть реакцию композитора, он искоса посмотрел на него. Поймав его взгляд, Гендель взглянул на порез, алеющий на раскрасневшихся щеках юноши и усмехнулся: — Что вы хотите знать, моя леди? — Вы действительно дрались на дуэли? — Да. — Ох… А как ее звали? Ну, ту, из-за которой вы дрались? — Музыка, — с мягкой улыбкой ответил композитор. Ничего не понимающая Джейн хотела было продолжить спрашивать дальше, но вернувшаяся леди Мэри предложила всем присутствующим продолжить разговор в столовой.