Нейромедиатором по струнам души

Лейла

Это не могло продолжаться вечно. И не потому, что мне было поставлено условие собственным отцом. Не потому, что срок беременности увеличивался и утаивать вечно своё положение — физически невозможно. Не потому, что я устала скрывать правду. Не потому, что моя пара не выдержала быть в стороне от меня. Просто так вышло. Просто следовало быть осторожнее. Просто не стоило, в принципе, вмешивать в наш с Доном конфликт кого-то ещё. Да и конфликта, по сути, не было… была его любовь и моё сопротивление очевидному — я принадлежу ему, даже если этого не хотела. Против воли Великой Матери не пойдёшь. Против её воли идти наказуемо. Я чувствую его даже не проснувшись окончательно. Плавая на границе сна и яви, окружённая запахом, что насилует лёгкие, чувствую взбунтовавшимся, остро отреагировавшим телом. Первее, чем открываю глаза и вижу воочию посетившего мою комнату. Мне даже не нужно убеждаться в этом, я прекрасно понимаю — рядом Дональд. Очень близко. А я пропахла Уолтом с макушки до пят. Мы снова провели вместе всю ночь, только в этот раз не в лесу — в моей постели. Комната благоухает Бушаром и нашим неоднократным сексом. Благоухаю я, потому что натрахавшись до умата — вырубилась, укутавшись как в кокон — в одеяло, не найдя в себе сил на душ. Голая. Растрёпанная. В сперме и слюне. И вот. Рядом Дон. А я не хочу открывать глаза, сгорая от стыда, пусть ничего страшного и не сделала. Я, чёрт бы его упрямца побрал, свободна. Никем не присвоена, не помечена. Одна. Как дерево посреди поля. И разрази меня хоть гром, хоть молния, хоть шквалистый ветер. Одна. А не должна… Я чувствую его. Мощь древней, много веков правящей крови. Силу, что сконцентрирована в натренированном молодом теле. Ауру, которая ласкает и давит собой. Рядом не просто моя пара — рядом вожак моей стаи, и я обязана выказать уважение и хотя бы надлежаще поприветствовать, а не делать вид, что всё ещё в несознанке валяюсь в постели. Он прекрасно слышит по моему дыханию, что я проснулась. Не может не. — Ты забрала у меня всё. Прерывает молчание, в котором было в разы комфортнее. И теперь я слышу как звенит его голос, ощущаю эту горечь на кончике языка. Но всё равно не рискую открыть глаза. — У меня нет отца, на плечах неподъёмная ответственность — целая стая, которой мне всё никак не удаётся доказать, что я достоин стоять во главе. Выдыхаю прерывисто, в глотке скапливается дрожь, воздух состоит из колких крошечных мурашек. Першит и скребётся вина. — У меня нет братьев рядом. А мать от горя безумна. И мне жаль, но вместо того, чтобы открыть рот и сказать хотя бы что-то — позорно молчу, комкая в кулаках одеяло. От запаха Уолта начинает мутить. От того насколько я им пропахла. От влаги между ног дискомфортно. Я сжимаюсь как пружина, острое желание: как можно скорее тщательно вымыться — сводит с ума. Я грязная. И буквально, и в собственных мыслях. Грязная и для него сейчас… — У меня теперь нет того, кого подарила сама Великая Мать. Того, кто был ближе остальных. Ближе всех. С детства, Томпсон. Уолт был рядом всегда. Мы были близнецами. Плевать, что у каждого своя мать. Мы были как две части одного целого. Но ты умудрилась даже его у меня забрать. Я не хотела, чтобы так вышло. Не хотела травмировать, вредить или обижать. Я не хотела отбирать, ссорить их, разводить по разные стороны. Не хотела его лишать. И мне стыдно. Но я думала о себе, сгорала от одиночества, совсем одна… столкнувшаяся со всем, что навалилась, я не нашла куда себя деть, кому отдать, как с этим справиться. И я хочу оправдаться, но молчу. Молчу, словно мне свыше приказано. — У меня нет души — изорвана тобой. Отвергнутая и потрёпанная. У меня нет сердца — разбито, перетёрто в сраную пыль. Ничего не осталось внутри. Ты меня убила. Именно ты, Лейла. Никто не имел подобной силы. Никогда. Но у тебя вышло. Ты выжгла меня изнутри. Несправедливо. Несправедливо! Не так. Всё совсем не так. Всё не может так выглядеть. Я не могу быть главным злом в этой истории. С изнасилованной волей, с навязанной парой, с ожившими страхами, утонувшая в одиночестве и чувстве ненужности. Не могу быть глубоко беременной по воле самой Великой Матери, после акта с сомнительным согласием. Брошенная, растерянная, обиженная. Несправедливо… Но он ничего не знает. Почти ничего. И в этом тоже моя вина. — Ты так хотела сделать больно? Смотри. Его голос хрипит. А когда я открываю глаза, наконец-то открываю, то вижу: Дон сидит рядом с кроватью, опираясь спиной. И вид его склонившейся головы — вызывает дрожь. Его запах пьянящий, насыщенный — перебивает собой Уолта в два счёта. Дональд — мощь. Даже в момент слабости. Он сейчас уязвим и открыт передо мной. И ощущение власти над ним меня не радует совершенно. — Я отпущу вас, — добавляет следом. — Другой наказал бы — я отпущу. Обоих. Потому что ежедневно смотреть, знать, что ты была с ним, что он был в твоей постели. После того как ты в истерике билась подо мной — своей парой?.. Ты выбрала его. Я твой выбор принимаю. Но в одной стае мы не останемся. Что?.. Я не… Что?! В смысле мы должны с Уолтом уйти? Я не собираюсь покидать землю, где должны быть рождены наши дети. Я не собираюсь уходить из своего леса. Дома. От семьи. Я не хочу. Я против. Я не для того вернулась. Но я всё ещё молчу, возмущаясь глубоко внутри. — Меня оказалось недостаточно даже в роли вожака. Но оказалось достаточно его. — Хмыкает, потирает свой затылок нервным жестом, не оборачивается, на меня не смотрит. А я смотрю. На него. — Есть ещё вариант. Я могу уйти. Отказаться от всего. Оставить ему свой чёртов волчий трон. Мой вам подарок как новоиспеченной паре. Совет да любовь. А удержит ли он его? Уже не моя проблема. Что?.. Это абсурд. Я от переизбытка эмоций сажусь, стискивая на груди одеяло. Сердце стучит будто взбесилось. Каждое его слово — боль. Это терпеть невыносимо. Слушать этот бред… — Меня здесь ничего не держит больше. Я не хочу. Боролся, шёл вперёд вопреки всему, надеялся, что тебе просто нужно время, не трогал, не давил, ждал… пока ты искала варианты. Нашла, поздравляю. Меня это сломало. Увидеть, как ты под ним… — Делает паузу, а у меня бегут по загривку мурашки. — Как искренне отдаёшь себя. Наслаждаешься так откровенно и по-сучьи — подо мной навзрыд ревела. Разница очевидна, Томпсон. — Мне пора открыть рот. Открыть свой рот. Открыть немедленно. Происходит какой-то пиздец. Ненормальный, чудовищный, абсолютный пиздец. О чём он говорит? В смысле его ничего больше не держит? Чего он не хочет? И… он видел нас с Уолтом? Великая Мать… как же это плохо. Как же плохо. — Если ты хочешь кого-то винить — вини меня, Дональд, не его. — Неправильно начинаю диалог. Неправильно, о чём говорят его глаза, когда поворачивает ко мне лицо, обжигая болью полуночного взгляда. А меня от силы, что исходит от него — скручивает в спазме. Всё тело. Невыносимо. И как же прекрасно… — Он знал, что ты моя пара. — А ты знал, что Сара — пара его. Тебя это не остановило. — Усмешка касается его губ. Веселья в ней нет. И я ведь сказала как есть, почему тогда тёмные синие глаза говорят мне громче слов, что я ни черта не понимаю, а правда на поверхности. — Сара — старшая дочь вожака. Первенец. Сара — обещанная мне с рождения. Но мной отвергнутая, по факту. Потому что я — ещё сопляком — влип в одну строптивую волчицу, и всю жизнь боролся с собственным отцом, отказываясь связывать себя с кем-либо. Сара даже сильно того желая, а она желала, поверь мне, она так сильно желала, что истерично рыдала в моё плечо и царапалась от отчаяния — не смогла бы быть с Бушаром. Её мать убила бы его. Потому что Бушар — недостойная партия. Потому что Сара — дочь вожака. А он — никто. Никто, Лейла. Законы волков жестоки. Вожаки жестоки. Семьи вожака страдают с рождения — скованные правилами — в разы больше тех, за кого они несут ответственность. У вожаков нет выбора. Вожаки осознанно уходят от любви, что затмевает их разум. Править нужно умом, — вжимает палец себе в висок. — Умом, Лейла. Трезво. Холодно. Расчётливо. Чёрство. Вожак не имеет права на чувства, что берут над ним контроль. На похоть? Сколько угодно. Ему будут завидовать все, пока на члене катается каждая, что осмелилась. Но видеть слабость в своём вожаке, что ставит приоритетом не стаю, а свою пару? Не захочет никто. Влюблённый вожак — лёгкая мишень. — Так это была защита, то что ты трахал её? А сказать другу ты не мог? — А он бы послушал? Уолтер? Упрямый, правильный, всю жизнь доказывающий, что чего-то стоит Уолтер? — Сводит вместе брови, хмурится, ломая свои черты. А я лучше бы не слышала всего, что прозвучало ранее. Лучше бы не видела и не слышала его. От близости сходит с ума взбунтовавшееся тело. От запаха его идёт кругом голова. Гамма скулит и скребётся. Гамме дурно. Она хочет его, хотя бы просто чуточку ближе. Без слов умоляет. Крупными кристально-чистыми каплями истекают её глаза. А я от стыда сейчас просто скончаюсь. — И отомстил же, как же красиво отомстил, идеально. — Морщится и отворачивается. — Да это я спровоцировала его, я! Меня вини! — Злит. Внутри шторм… Эмоции смешиваются. Чувства взрываются и заполняют. Обида душит. Страх, вина, стыд. Боль. Много боли и не моей — его. Я чувствую Дональда. Чувствую, а не должна вот так сильно. Но его настолько ломает, словно выкручивает каждую кость, что у меня образуется горький ком в горле. Не протолкнуть. Не проглотить. Не выплюнуть. Ему так плохо, что становится плохо мне. — Он отталкивал и сопротивлялся, говорил о тебе, о тебе же думал. Но ему было больно, потому что Сара — его болевая точка. И ты снова был с ней. — Я, блять, защищал его, — тихо рычит. — Пока вы трахались в лесу, не слишком пытаясь скрыться. Я, блять, защищал его от ярости Сары, которая первой вас увидела и если бы она, сгорая от ревности, пошла и сказала своей матери, что её чёртова пара причинила ей боль — его бы разорвали на куски в ту же ночь. Без разбирательств. Ты вообще осознаёшь кто её мать? Кто её отец? Её братья? В нашем теперешнем положении, они могут растоптать нас как грязь. После смерти моего отца стая ослабела. От нас ушли несколько старых семей, что всегда поддерживали. Меня не приняли до сих пор. Мы в опасности. Все. Сейчас нужно быть объединёнными и поддерживающими друг друга во всём! А ты даже не соизволила прийти и выказать уважение в полнолуние! Демонстративно показала, что не ставишь меня ни во что. Все ждали, что беглянка склонит голову у костра, вместе со всеми. А ты даже не превратилась в волчицу. И теперь обвиняешь меня в том, что я причинил Уолтеру неудобство, быв с Сарой? — Ну так утешь её. Замени Уолта собой. Её чёртова семья будет лишь рада! — Если бы я хотел, я бы давно пометил и забрал её, — от холода в его голосе, от режущей стали, становится не по себе. — Но я не хочу ничего, Томпсон. Больше ничего. Ни стаи. Ни пары. Ничего. — И в его глазах разверзается пропасть. Бесконечность самого космоса. Тёмное, ночное, хмурое небо. Жутко. Невозможно жутко выглядят его глаза. Невозможно красиво и страшно. А я не знаю, что на это ответить. — У меня ничего не осталось. Никого. А ты свободна, — кивает, то ли себя убеждая, то ли меня. — Свободна от всего. Хочешь — уходите куда вам угодно. Хочешь — я уйду. Уже всё равно. — Поедешь с Сарой в её стаю? — Молчит и смотрит, рассматривает внимательно моё лицо, что-то выискивает. А у меня в груди ядовитые шипы распускаются. Ревность раскрывается убийственным цветком. Убивающим. Он готов от всего отказаться ради неё?.. — Бросишь всё, всех, ради неё? — Главное не зареветь как дуре. Главное не зареветь при нём, то что после его ухода буду обливаться слезами — очевидно. — Справедливо, нет? Уолтеру — моя пара и мой трон. Мне — Сара и место в их стае. — Ты не посмеешь бросить стаю. Ты — Морин! — Слёзы срываются. Злые слёзы. И рычание тоже. — Ты не посмеешь, Дон. Эта стая была твоей по праву рождения. Ты сын своего отца. Ты вожак! Твоя семья правит много поколений, чёрт бы тебя побрал, идиот! Великая Мать, как можешь ты из-за такой мелочи бросить всё?! Как ты можешь даже думать об этом?! — Он вожак — я ору на него. Руки дрожат, одеяло так и норовит соскользнуть по моему телу. Меня трясет, гамма в шоке, надеюсь дети в порядке… Мне так страшно им навредить таким всплеском эмоций, но я не могу спокойно слушать его. — Как я могу остаться в месте, где волчица, по которой я с ума схожу, которая предназначена мне, которая выжгла меня всего изнутри — принадлежит тому, кого я считал братом? Я не смогу смотреть на вас каждый день. Я не смогу справедливо его наказать, если об этом попросит его жена и трое сыновей. Но я не хочу изгонять Бушара с позором. Я не хочу лишать отца его детей. Поэтому мне проще уйти самому. Всё равно ни черта не вышло. Ни у нас с тобой. Ни вообще. — А что ты сделал для того, чтобы у нас вышло, Дональд? — Вырывается обиженно. — Что? Приехал и обрушил на меня то, что мы пара? Изнасиловал? — Изнасиловал? — Переспрашивает, склонив набок голову. — Я не брал тебя силой, Лейла. Мог, но не брал. Мог продавить и не слушать. Не стал. Мог навязать, забрать, увезти, наказать. — Изнасиловал мою волю. Обрёк меня на себя. Ты мог просто молчать. Мог просто сидеть в Сквамише и не влезать в мою попытку жить дальше. Мог держаться в стороне! Но ты эгоистично приехал и обрушился на меня! И это сраное полнолуние, где ты снова не оставил мне выбора! — Не собиралась рыдать — рыдаю. — А после ты просто молча улетел! Улетел, чёрт бы тебя побрал, улетел! Не сказав мне ни одного слова, ты говорил с тем, кого презирал и ненавидел, но не со мной, придурок. С ним. — Была бы я одета — бросилась бы на него с кулаками. Расцарапала бы серьёзное лицо. Эти его долбаные щёки в щетине. Выцарапала бы его глаза, что смотрят — пронзая насквозь. — Ты уехал и забыл обо мне. Не звонил, не звал, ничего не сделал даже когда я вернулась. Это так ты пытался? — А что сделала ты? — Спокойно спрашивает, пока меня трясет в истерике. — Отвергла? Сказала, что не хочешь меня, не хочешь нашей связи, ничего вообще? Вернулась, потому что им всем не до тебя? Поняла, что абсолютно одна в чужой стране? Не нашла варианта? Вернулась и соблазнила моего брата? А теперь обвиняешь, что я не сделал ничего? После того, как я покрыл вас и помог? После того как я пересёк полмира, чтобы тебя увидеть? После того, как переломил волю альфы, и не позволил ему пометить гамму? Остановился, не став давить на тебя, просто ушёл. Не трогал, не заставлял становиться моей, не возвращал насильно, не присваивал — дал свободу и выбор. Но в итоге это я зло? — Я думала ты отдашь меня им, даже после всего. Отдашь как свою собственность братьям. Я боялась этого, я сбежала из стаи из-за этого. Я в страшном сне видела ваши лица. Это было ожившим кошмаром. А ты приехал и выяснилось, что Великая Мать имеет очень дурной вкус и юмор. Нас связало. Меня связало с тобой. С тем, кто для меня был худшим вариантом из всех, что существовали. Я боялась, Дон, я блять боялась! Тебя, себя, того что может произойти между нами, притяжения этого ненормального, одержимости твоей, твоих братьев! Вины, что чувствовала после. Боялась, что ты меня винишь. И ты обвинил! Обвинил, Великая Мать, обвинил! — Не контролирую себя. Не контролирую вообще ничего. Сжимая кулон в кулаке, сжимая так сильно и его, и одеяло. Задыхаясь от рыданий, каких-то сухих и жалких. Слёз нет, только надрыв и дрожь. — Я уеду. Завтра же, — трёт переносицу, отводит глаза. — Живите спокойно, никто не знает, что ты моя пара, никто и ничего тебе не предъявит. — Встаёт, а меня едва ли не в обморок роняет каждое его слово. Сковывает холодом. По позвонкам скользит лёд. Я смотрю на его спину и в панике всё внутри орет. Во мне его дети. Наши дети. Во мне растёт часть его. Будущее нашей стаи. И это будет понятно, как только они родятся. Это катастрофа. Вариант, что он предлагает трагедия и для стаи, и для нас с ним. Да, я связалась с Уолтером. Но в глубине души надеялась, что всё разрешится позже. Как бы мне не было хорошо с Бушаром — Дональд отец моих детей и моя пара. Выбор очевиднее некуда… — И сними этот чёртов кулон, от него дурная энергия, вредоносная и отталкивающая. Его явно кто-то проклял. — Бросает, двигаясь к дверям из моей комнаты. — Ведёшь себя как слабак, — выдавливаю зло. — Сдаёшься и сбегаешь. — Хочу задеть за живое. Намеренно. — Твой отец разорвал бы тебя на куски за подобный позор. — Как хорошо, что его здесь нет, — оборачивается, холодно бросив. — Сними, — указывает мне на шею. — Или я сам сниму его. — Не сможешь, — отец мой не смог — я абсолютно спокойна. — Я могу всё, Лейла, — выдыхает, делая шаг ко мне. — Или ты забыла кто я? — Но не править стаей? Так всё ли ты можешь, Морин? — Поддеваю, а когда он стискивает в кулаке кулон на моей шее, с вызовом смотрю, пусть реальность и плывет. — Ты не снимешь его, никто не снимет, пока я не сделаю это сама, можешь даже не пытаться. И чего ты вообще зациклился на нём? — Смена темы бесит. Происходит полный пиздец, а его бесит камень на мне. Что за бред вообще? — Во мне кровь древнего рода не только волков, но и шаманов. Содрать заговоренную безделушку, я точно смогу, — бросает небрежно и дергает за камень. Нить рассыпается. Нет боли, он даже не повреждает мне кожу, как было в случае с отцом. Нет крови, царапин, порезов. Ничего нет. Есть лишь тишина, и оглушающее меня сердцебиение детей. Я чувствую как заклинание распадается на части, слетает морок шелухой. Чувствую Дона ещё сильнее, значительно сильнее. Чувствует меня и он. Отшатывается. Неверие затапливает его, вслушивается, хмурясь, морщится от взгляда на мой живот. — Ты беременна? От него? — Шокировано спрашивает и сам же прерывается. Встречает мой взгляд. Молча. И на его лице так много эмоций мелькает одна за другой, что я не успеваю каждую уловить. Но я чувствую его боль. Обжигающую, чудовищной силы боль, такую невыносимую, что сердце как в кулаке сжимается. — Как? — На всё воля Великой Матери. — Он знал? Знал, что трахает пару, что носит моего ребенка? Знал? — Тянется ко мне, но руку отдёргивает. Лунный камень в его руке словно потерял все краски. Лишился цвета, стал простым стеклом. Впивается ему в ладонь — пуская кровь. — Знал, — признаюсь, отведя глаза. — Но ты скрыла это от меня. Заклинание? Зачем? Для чего? — Я боялась, что всё будет вот так. Худший из вариантов. Снова всё дерьмовее некуда. Он даже о моей беременности узнал отвратительно. — Чтобы дать себе время. Чтобы понять, что нужна тебе без детей. Просто я… сама по себе. — Ты нужна мне была ещё до того, как я почувствовал, что мы пара, дура, — выдыхает зло. Действительно зло. — Да что с тобой такое? Безопасность ребёнка для тебя пустой звук? Твоё задетое самолюбие и гордость важнее? Какое ты имела право скрывать от меня то, что я стану отцом? Это чудо! Чудо, Лейла! Что стоило нам соединиться — Великая Мать одарила нас ребёнком! А ты была хуй знает где столько времени, а по возвращению даже не соизволила рассказать? — Я собиралась, — перебиваю его, пусть это и слабая попытка оправдаться. — Когда? Когда живот полез на нос? Какого хера? Да, ты не хочешь меня своей парой, да, ты не любишь меня и я твой страшный сон, но это мой ребёнок настолько же, насколько твой. Мой, Лейла. Даже если ты не принадлежишь мне и никогда не принадлежала. Великая Мать одарила меня наследником. — Ты же собрался завтра уезжать, — мне нужно прикусить язык, а я тыкаю его будто палкой бешеное животное. Впитывая его эмоции. Впитывая его. Понимая, что готова провоцировать, только бы не ушёл. Только бы остался. Теперь уже плевать на всё. — В новую стаю, к Саре. — Ты позволила себя трахать моему брату, зная, что внутри мой ребёнок. И припоминаешь мне Сару? Серьёзно? Будь завтра в полночь готова. — К чему? — Спрашиваю, нахмурившись. — К единственно-возможному исходу, — бросает и стремительно выходит из комнаты. За ним хлопает сразу моя дверь — после входная. Я слышу, как что-то бросает ему вслед отец. Что-то говорит и мать. А я оглушенная, в полном шоке стою посреди комнаты. Всё катится в бездну. Вся моя жизнь. Зато теперь не нужно бояться, что живота коснусь… Нервный смешок срывается с губ. Один-другой-третий. Пока я не начинаю в истерике плакать и смеяться разом. Не помню, как оказываюсь на полу в ворохе одеяла. Слёзы застилают обзор. Меня бьёт озноб. От страха. От ощущения огромной совершенной ошибки. Непоправимой. И не сегодня. Намного раньше. Мне нужно было с ним вернуться домой. А лучше — вообще не уезжать. Страх — плохой помощник. Паника творит дерьмо. И что будет дальше? Неизвестно. Спустя пару минут на пороге комнаты появляются родители. Увидев, что я без кулона — испуганно вскрикивает мать, приложив руку к груди. Что-то толкует отец, кажется, говорит о том, что я сама во всем виновата. Что веду себя неподобающе и позорю семью. Чтобы привела себя в порядок. Я грязная, дурно пахну Бушаром и далее по списку. Вздёргивает на ноги силой. Тащит в ванну. В неё же заталкивает. Мне плохо. Я дезориентирована. Расстроена. Ничего не понимаю, не принадлежу себе, сгибаюсь от приступа тошноты, со смазанным из-за слез фокусом. Меня рвёт просто желудочным соком. Пока по спине жёстко мочалкой орудует отец. Он не мыл меня даже ребёнком. Я давно взрослая женщина. Это унизительно и недопустимо. Но он желает наказать и его уже ничто не остановит. Мне плохо. Внутри ноет. Страх за детей затмевает всё. Руки инстинктивно закрывают низ живота, словно это поможет. Гамма испугана как и я, с прижатыми к голове ушами, смотрит огромными заплаканными глазами. Пытается успокоить, показывает что всегда будет со мной и за меня. Гамма слабая… Мне плохо, но я благодарна матери, которая всё же выталкивает из ванны отца. Зарёванная. С трясущимися руками. Тихо извиняется за него, аккуратно, как в детстве, моет мне волосы. Делает комфортной воду, смыв остатки рвоты с моего лица лейкой. Предлагает полежать в ванной, добавляет пены, гладит меня, успокаивает, говорит, что будет рядом несмотря ни на что. Мне плохо, пока мать просит прощение. Волнуется как я себя чувствую, приносит мне чай с травами, мягкий свежий кекс и умоляет хоть что-то в себя всунуть. Ухаживает и заботится, не спрашивает ничего — я сама рассказываю. Хуже уже не будет. И отец осудил бы — она выслушивает. Вздыхает горестно, но говорит, что значит на то воля Великой Матери, раз он сам почуял и снял кулон. Убеждает, что всё наладится. Быть может не сразу, не так быстро, как мне того хочется, но наладится. Мать ребёнка никогда в обиду не даст. И она не позволит надо мной издеваться. Никому не позволит. Никогда. Мне плохо и после ванны, кое-как поев, засыпаю снова. Поглаживая живот, пока мать напевает что-то под нос. Убаюкивая тем, что расчёсывает пальцами мои волосы, пока те после ванны подсыхают. А я очень хочу заглушить этот фон, что внутри гудит высоковольтными проводами. Уничтожить беспокойство, которого чересчур много… Только даже во сне мне нет покоя. *** Я думала, что просплю от силы пару часов, в итоге сплю не меньше суток и будит, в итоге, меня даже не мать — Уолт, который приходит не через окно или тайком, а через дверь как нормальные люди. Что крайне шокирующе, в особенности после предшествовавших этому событий. Ещё более удивительно то, что дома отец и он совершенно не против посетителя. Пусть на мои глаза и не показывается, вероятно по просьбе матери. И на том спасибо, видеть его я не желаю в ближайшее время. Желательно как можно дольше. — Не ожидала тебя увидеть, — честно говорю, когда Бушар закрывает за собой дверь, пройдя в комнату и усаживаясь рядом со мной. — Ты же в курсе всего, верно? Вряд ли Дон устроил только мне пиздец. — Он причинил тебе боль? — Обостряется в секунды. Осматривает меня, что лишнее, ведь даже если бы так вышло, и Дональд поднял на меня руку, все следы исчезли бы. Регенерация… Во время беременности ещё более быстрая, к слову. — Нет, конечно, нет, он бы никогда так не сделал, — я в этом почему-то уверена. Он ни разу не навредил мне. Он меня не касался вообще. Там — в Суринаме — впервые. — Слава Великой Матери, иначе я бы не посмотрел на то что он вожак, — цокает, смотрит на мою шею, всё же прикасается. Кончиками пальцев от яремной вены до ключиц. — Я так привык к твоему вкусу, что едва сдерживаюсь. — Я тоже привыкла, но мы с тобой понимали, что так будет, просто не сейчас… — смотрю на свои пальцы. Внутри печаль и страх. Печаль, что с Уолтом всё закончилось так быстро, было хорошо. Страх за будущее. Непонимание чего конкретно ожидать. Я хотела, чтобы Дон действовал — он начал. Совершенно не так. Но вот они сдвиги… — Ты сама его сняла? — Кивает мне на шею, а я отрицательно покачиваю головой. — Ты ведь говорила, что нельзя никак от него избавиться без твоего желания. — Я так думала, мне так говорили. У отца сорвать его не вышло. А в руке Дона — нить просто рассыпалась. Видимо то, что его мать — несущая магию, имеет свои преимущества. А может, потому что он их отец. Не знаю… — Это озадачивает. Но, с другой стороны, я рада, что тайна раскрыта. Пока что последствия не видны, но хранить секрет было сложно и выматывающе. — И как всё прошло? Как ты? — Волнуется — приятно. Забота приятна. — Сразу он говорил, что я отобрала у него всех и вся. И его самого уничтожила. Потом сказал, что не хочет здесь быть и грозился свалить, чтобы мы с тобой жили долго и счастливо. После, когда сорвал кулон, выговаривал какая я ахуевшая, что всё от него скрыла и ушёл. Это если вкратце. — Куда свалить? — И я бы посмеялась с его выражения лица, только не смешно. Вообще не смешно. Дон выглядел злым, отчаянным и разочарованным. В таком состоянии можно многое натворить, даже если после пожалеешь. Только если нам — членам стаи — такое смогут простить, в большинстве случаев. То ему — вожаку — нет. — С Сарой. К ним в стаю. Якобы он с ней уйдёт, а ты сядешь на трон вместо него и заберёшь меня себе. Круто придумал, правда? — С сарказмом спрашиваю. — Он ебнулся? — Логичный вопрос. — Хер с ней — с Сарой, он собирается бросить всё? Он не может, это его наследие. — Возмущённо. И я с ним полностью согласна. — Она видела нас с тобой. Сара, — поясняю. — И Дональд якобы успокаивал её, чтобы та не пошла жаловаться матери, а её мать не отрезала тебе блудливый член. И голову. — Это объясняет её прожигающие мой затылок взгляды. — Хмыкает, не выглядя довольным. — Только причем тут её мать, логичнее было бы пожаловаться отцу? — И мне, вероятно, стоило бы промолчать, но… Но кажется правильным не скрывать сказанное Доном. — Так вышло, что когда он попрекал меня тобой, выяснилось, что с Сарой он спелся, чтобы тебя защитить от гнева её семьи. Я знаю, что это звучит как бред. Но, оказывается, ещё детьми их обручили, вернее пообещали друг другу. Однако Дон был влюблён в меня и тянул. А уже после узнал, что она твоя пара и всё стало ещё сложнее. Вам бы не позволили быть вместе. — Это я давно знаю. — Тебя бы просто убили, Уолт. Её мать. И потому они делали то, что делали. — Очень сильно страдая, я так полагаю, — ядовито звучит. И это объяснимо. — Тем, что она тебя отвергла — она тебя же спасала. По словам Дональда ей далеко не всё равно. — Настолько, что она готова стать женой другому, понимаю. — Уолт… — переводит на меня стеклянный взгляд. Я вижу его боль и грусть. Все вышло некрасиво со всех сторон. Все друг перед другом виноваты. — Он очень обижен. — Я знаю, — выдыхает, прикусив нижнюю губу до крови. Ранит клыками. Слизывает алые капли и морщится. — Мы поговорили, если это можно назвать разговором. Он сказал, что я разорвал его душу на куски и тебя он мне никогда не простит. Особенно после того как узнал, что я был в курсе беременности. — Прогнал? — Нет, — тихо отвечает. — Сделал хуже, Лей, он просто смотрел этим своим взглядом, в котором лишь пустота и у меня было ощущение, что я упал на самое дно бездны. Я люблю его, всю свою жизнь люблю как родного, больше чем родного. И никогда бы не предал. — Это моя вина, — Снова подступают слезы. Душат, стискивая глотку. — Прекрати, я не безвольный, это и мой выбор тоже, — тянется ко мне, притягивает на колени и крепко обнимает. А я в его сильных руках тону. Тут тепло, безопасно и комфортно. Тут хорошо, но так больше не будет. И мы оба это понимаем. — Было хорошо, лакомка, было так хорошо с тобой, — шепчет, уткнувшись мне в волосы. — Но в тебе его малыши, в тебе наследники нашей стаи, и ты его. Может в другой жизни? — Спрашивает у уха. А я тихо всхлипываю ему в плечо. — Тише-тише, всё будет хорошо, всё наладится. Великая Мать никогда не посылает нам испытаний сверх тех, что мы в силах выдержать. Ну накосячили, бывает. Зато будет что вспомнить. — Спасибо тебе, за всё, — так же тихо как он говорю. — Ты был рядом, согревал и заботился. Ценно. — Нежная девочка, — берёт в руки моё лицо, стирает слёзы со щёк. Улыбается мягко. — Он очень сильно тебя любит и рано или поздно успокоится. А с рождением детей и вовсе растает. Возможно, когда-то и меня простит. Будем собираться на семейные ужины, познакомим наших детей. Может моя жена ещё мне родит. Дочку. Или двух, — хочу его поцеловать, но не буду. Он милый и тёплый, очень тёплый в этот момент. Как огромный пушистый плед. Только нам не повезло с ним. — Что будешь делать с Сарой? Ты ведь с ума по ней сходишь. Я же вижу, как ты смотришь в её сторону. Тебе болит, — укладываю руку ему на грудь, на сердце что гулко бьётся под моей ладонью. — Так нечестно… — Ничего, Лей, я не буду делать ничего — дальше жить. Неподходящий, незначительный, не такой. Пусть ищет себе достойного, я умываю руки. Заново родиться в другой семье у меня нет возможности. — Ты — хороший, и это ей не повезло родиться в такой семье. Какие-то пафосные уроды. Красивые. Властные. Бездушные будто. — Фыркаю, чуть успокаиваясь. Не о себе говорить проще. Не проще ему — вижу по глазам. — Ты пришел просто или по какой-то причине? — Хотел убедиться, что ты в порядке и готова к полуночи, — гладит так приятно по спине, что хочется мурлыкать, прикрыв глаза. — Он не сказал, что же будет в полночь. — Брачная клятва, лакомка. Твоя и его. Теперь каждый будет в курсе, чьи в тебе дети. Это вопрос твоей безопасности. Таким образом он покажет, что принимает своих детей, принимает тебя как их мать и берёт под защиту. Даже если он решит не озвучивать, что вы пара. — Даже так… Не такой я представляла свою «свадьбу». Не в таком состоянии. Не в таких отношениях с будущим мужем. Не в таких обстоятельствах. — Будет непросто, Лей. Посыплются вопросы, много вопросов. Во-первых о том, почему твоя беременность была скрыта. Во-вторых почему ты не помечена. В-третьих не из-за тебя ли он улетал, а если из-за тебя и тогда ты забеременела, а по срокам сходится, почему он позволил тебе остаться. К нему будет очень много вопросов. Это его как вожака и альфу компрометирует. А если есть те, кто в курсе, что мы с тобой были вместе. Всё будет ещё хуже. Он обезопасит тебя клятвой, поселит в своём доме, ты станешь ему женой и матерью стаи. Главное, чтобы его не стали ещё сильнее давить недовольные. — Шокирует ли услышанное? Очень сильно. Я не подумала о клятвах, когда он сказал про полночь. Вообще не появилось даже близко мысли, ведь мы даже толком не говорили, какой брак? Отношений нет, ничего нет вообще. Но во мне его дети… Пусть он и не знает, что ребёнок не один — он станет отцом двух. — Всё, от чего я бежала, Уолт, до меня добралось. И сейчас я сижу и думаю, а какой в моём сопротивлении был смысл, зачем было терять время, прилагать усилия, конфликтовать, если итог тот же?.. — Вопрос риторический. Ответа я не жду, потому продолжаю. — Это разочаровывает. Получается, я всё делала не так? Вообще везде ошиблась? Каждый мой шаг от него был безуспешным. Один-единственный секс, и то даже сексом не назвать, то что между нами было, привёл к беременности. Закон подлости сработал по всем фронтам. Меня как будто с рождения к нему на резинку прикрепили. Чем дальше бегу — тем резче и больнее обратно возвращают. Это нечестно. — Это судьба, так она и работает. Сопротивляться бесполезно. — У тебя ведь с Сарой не так, — поправляю его наставленную челку пальцами. Как-то привычно стало за эти недели. — Кто его знает как оно будет позже. Некоторые сходятся в более зрелом, чем мы, возрасте. Великая Мать умеет удивлять. Пусть я и не жду от неё ничего, живу себе, более-менее доволен своим положением. Порой выходит себя развлечь, порой изображаю идеального семьянина и пложу наследников. Лучше, чем у многих, хуже, чем в глупых мечтах хотелось. Но это намного больше, чем у Стива, к примеру. Жаловаться — грех. — Если бы не дети, я бы рискнула с тобой, — вырывается. — Лиам обещал зелье, что разрывает связь. Я бы выпила его. И будь свободной, и… — опускаю глаза на свой живот, касаясь руками. — Будь я одна, я бы хотела остаться с тобой, Уолт. — Лакомка… — нежно тянет, вызывая грустную улыбку. — Лакомка… — тише, когда к нему подаюсь, замирая у губ. Целую — прощаюсь. Его губы стали родными. Его движения знакомые, привычные, приятные. В его руках хорошо и комфортно. Его язык умелый и ласковый, скользит у меня во рту, по губам проходится, прижимает к себе ближе, оглаживает по бёдрам и спине. Будоражит. — Сладкая девочка, не моя, — едва слышно, стирая каплю слюны с моих губ большим пальцем. — Попробуй стать счастливой, ладно? — Ладно, — киваю, а губы дрожат, от сдерживаемых слёз. — Обещай, — лбом к моему лбу прислоняется. — Обещаю, — выдыхаю, грустно улыбнувшись. Смаргивая подступившие слёзы. — Ты тоже, ладно? — Ладно, — соглашается. — Приводи себя в порядок, уже скоро. Постарайся не прийти с траурным видом, не усложняй ещё больше, хорошо? — Хорошо, — прерывисто, на выдохе. Нехотя слезая с его коленей. С печалью глядя, как с кровати встаёт. Отпускать его не хочется. Близость Уолта успокаивает, как-то до странного стабилизируя меня. — Я постараюсь помирить вас. Не хочу, чтобы из-за меня вы потеряли друг друга. Ваша связь была особенной. Ты для него очень важен. — Как и он для меня, — кивает, коротко облизав губы. — Спасибо. — Подмигивает и скрывается за дверью. А я притягиваю колени к груди, обнимая их руками. Вроде как расставание на дружеское ноте. Логичное и без грязи. Вроде никаких обвинений или обид. А так тоскливо внутри. Потерять Бушара как-то… И пусть гамма на это молчит, не вмешиваясь в который раз, игнорируя наши отношения. Я чувствую её облегчение и это как крошечное, но предательство с её стороны. На сборы уходит немного времени. Принимаю душ. Сушу волосы. Натягиваю длинное шерстяное платье, под него теплые легинсы и гольфы. Сомневаюсь, что он будет меня при всех беременной брать. Что уложит рядом с костром на промерзшую землю. А в нашей… до чего странно звучит, Великая мать, в нашей комнате будет постель и он — при желании — спокойно сможет меня раздеть. Дикость. При мыслях о сексе с Доном я чувствую ужас. Не потому, что мне не понравится. Я до сих пор помню каждое его прикосновение к коже. Его руки и губы. Глубокий жадный поцелуй и тот голод, что в нём вибрировал. Я помню этот выматывающий ритм, жар, который волнами плавил, остроту ощущений и возбуждение на грани с болью. С ним было как ни с кем. Пьяно, одурманивающе, дрожала сама душа. Слияние было иным. Всем моим существом. Я в ужасе, что он будет механическим роботом, потому что обижен или будет грубостью мстить. Не причиняя боли, но относясь пренебрежительно. Я не хочу быть унижена им. Не хочу быть в первую брачную ночь растоптана. Но вероятность подобного исхода слишком высока. И где-то глубоко внутри я знаю, что это заслужила. Наказание. Желудок сводит от голода и вновь накатывающей тошноты. Казалось, токсикоз отступил, я вошла во второй триместр и состояние должно бы значительно улучшиться. Живота ещё толком не видно, лёгкие очертания, сделавшие фигуру чуть мягче, пряча сталь мышц, но в одежде никогда не заметишь различий. Да и подозреваю, будь во мне только один малыш, и этого бы не было. Но их двое… И об этом не знает их отец. Ещё одна моя ошибка. До полуночи остаётся всего ничего. На пороге комнаты появляется отец. Иронично. Но я не говорю ничего. Молча выхожу за ним. Молча же следую до дома Дональда. Молча прохожу на задний двор, где горят ритуальные костры. Он мог сделать всё более широко и шумно, украсить всю коммуну. Созвать великую охоту, чтобы дичь готовили все женщины в стае. Выставить на улице длинные столы и лавки. Только так делают, когда свадьба запланирована, её ждут, счастливые, предвкушающие, любящие. А не… мы. Он находит меня глазами мгновенно, а я кутаюсь в меховой ворот пальто. Переступив с ноги на ногу, в высоких мягких сапогах из кожи. Неуютно. Взгляды, что ко мне прикованы — колючие, словно меня обматывают терновником. Здесь главы семей, кто-то с женами, кто-то в одиночестве. Судя по отдаленному шуму, что доносится из дома — остальные, кому не так важна церемония — внутри. В основном, конечно, дети, которым нет смысла торчать со взрослыми. И женщины, что помогают подготовить стол и смотрят за мелкими. Нет цветов, ими не усыпана земля, не украшен внешне дом. Нет гирлянд, не звучит песен, пусть Дон и стоит в костюме, в чёрной рубашке, без галстука или бабочки, с накинутым шарфом на шею. Обострившийся, будто постаревший на десяток, а то и больше. Выглядит измученным, а ведь должен торжествовать — он меня всё же получил. С потрохами. И я даже не сопротивляюсь. Я своё уже отбегала. Он постоянно говорил мне: не беги, иначе мне придётся тебя догнать. Звучало почти игриво. Реальность оказалась не настолько заманчивой. Из игривого тут разве что чувство юмора Великой Матери. Отвратительное для нас обоих. Протягивает в мою сторону руку, а во мне плещется обречённость и вина. Я чувствую непонимание присутствующих. Они слышат сердцебиение моих детей, что сливается в одно. Чуют как от меня пахнет. Без метки. Не присвоена им. Но понесла. Когда? Если детей так хорошо слышно, то не несколько недель прошло — намного больше. В их глазах загорается закономерный вопрос, там мерцает подозрительность и неодобрение. Но смотрят не на меня, винят не меня, не у меня будут спрашивать — взгляды летят в него словно копья. А Дон так сосредоточен и собран, словно не брачную клятву будет произносить, а признаваться в грехах с повинной. Исповедаться перед всеми. За каждый свершенный за свою жизнь поступок. Я не помню, как церемония проходит. Это будто не со мной вообще. Дональд всё делает сам. Сам озвучивает клятву. Сам зовёт шамана. Сам надевает на мой палец кольцо, на своё — сам тоже. От меня нужно лишь согласие в определенный момент, и рука, чтобы связать её с его запястьем нитью, для проведения ритуала. И пока поётся несущим магию песнь, он на меня даже не смотрит. Он смотрит на наши руки, а у меня внутри от горечи начинает жечь. Оказавшись в доме, нахожу за столом своё место, отдав пальто подоспевшей матери, что вся в слезах улыбается. Она счастлива. Она верит в лучшее. Я не верю. И кусок в горло не лезет. Сидящий рядом Дон со мной не разговаривает. Всего несколько слов, буднично, простые просьбы, типа что-то подать и благодарность после. Не смотрит на меня. Не прикасается вообще, даже мимолетно, когда подаю ему кусок хлеба. Мог бы задеть хотя бы пальцами… И мне бы радоваться, что никто нас целоваться не просит. Такое бывает частенько, когда выпив, успев влиться в атмосферу и на общей волне, начинаются крики в сторону мужчины: целуй-целуй-целуй! И поцелуями всё редко заканчивается. Как правило к тому времени уже успевают увести детей. И потому, когда пара, заключившая узы, перед гостями трахается. У костра или прямиком на столе, скинув блюда. Гости или следуют их примеру или наблюдают, одобрительно вскрикивая. Нас не просят ни о чем. А даже если бы, вряд ли Дон снизошел бы до того, чтобы притронуться. Он будто брезгует. А быть может испытывает отторжение. Противно, что я была с другим. И не с кем-то, а с его другом. Хотя он сам далеко не святым был. Нас и не задерживают так чтобы долго, всего пара часов, включая сам ритуал, и вот уже все расходятся. Никаких пьяных песен у костра, никаких радостных плясок, никаких излишеств. Очень официальный поздний ужин. И всё. Родители уходят. Отец так светится от гордости, что слепит и чертовски этим бесит. Уолт пару раз мелькает с женой, бросив несколько осторожных взглядов украдкой. Мелькает и Сара с братьями, отцом и матерью. Подходят все вместе, что-то дарят. Вожак не выглядит довольным, скорее раздосадованным, у него явно были планы. И мы нарушили их — планы его. Чем это грозит после мне неизвестно — известно, что очевидно, Дональду, только меня ведь никто не посвятит. Ибо я теперь кто? Приложение к мужу. Безразличному, отстранённому, обозлённому, обиженному, условно существующему мужу, надежда лишь на ночь. Брачную ночь он не может игнорировать. За ним будут следить даже прислуга. Ибо консумированным брак обязан быть обязательно. Я оказываюсь — судя по запаху и убранству — в его комнате. Огромная, королевского вида кровать впечатляет. Однотонные светлые стены, светлые же шторы, светлое покрывало. Цвет как топлёное молоко или сливочное масло. На полу лежит шкура медведя. Крупная, мягкая. Стоит шкаф. На шкафу зеркало в полный рост — в него и смотрю, видя себя лишним элементом в этих роскошных декорациях. Горят на стенах свечи. Пляшет тёплое пламя. Атмосфера уютная. Располагающая, а мне холодно и как-то зябко. От нервов знобит. Желудок всё ещё сводит, поесть я так и не рискнула, побоялась что затошнит. Голова немного кружится. А гамма и в эйфории, и мечется беспокойно. Гамма предвкушает. Гамма хочет стать целиком его. Чтобы её пометили, повязали, признали своей. Не на словах — телом, делом, удовольствием, кровью. Ждать приходится долго. Очень долго. Он приходит почти на рассвете, когда я устаю как статуя сидеть на краю кровати. В руках несёт пиджак и шарф. Очевидно, не ожидая, увидеть меня в ожидании, замирает на пару секунд, давая понять этим промедлением на пороге, что ни черта между нами он не планировал этой ночью. — Никого в доме не было, можешь не переживать, мне поверят на слово, что брак консумированный, — бросает, встретив мой взгляд. — Да и в этом немного смысла, с учётом что в тебе мой ребёнок. — Закрывает дверь, подходит к шкафу, вешает пиджак. Снимает рубашку. — Дети, — поправляю на автомате, глядя на его спину. Как мышцы перекатываются под кожей. На шею, когда поворачивается ко мне. На разлёт бровей и резкость черт. В глаза его смотрю — без тени эмоций. Закрыт от меня на сотни замков. Заслужила, знаю. Но неужели теперь всегда так будет? Где тот жар, что топил меня, жёг, клеймил. Где голод, что ощущался даже на расстоянии. Он не касался, но я всегда была уверена в том, что нестерпимо желал. Так хотел, что одержимо срывался по следу. И вот она я — в его постели. Пусть и не нагая, готовая и нараспашку, с призывным видом, но… Я здесь и теперь принадлежу ему. Вся. Целиком. А не берёт, будто больше не нужно. Отвращение?.. — Объяснись, — коротко, резко даже, обрывисто. — Детей двое, — выдыхаю тихо. Настроение с каждым мгновением всё хуже. — Близнецы, — добавляю следом. — Потому кажется, что сердцебиение одно. Но если прислушаться, оно словно эхо, потому что бьются оба в унисон. — И сказать об этом сразу же, когда выяснилось всё, тебе помешало что? — Растерянность, Дон, внезапность происходящего, страх, многое. Я не робот, я живой человек, или тебе не знакомо, что такое шок? — Обидно. Он даже сейчас нападает. Когда уже не нужно… — Также как тебе не знакомо: ответственность, разумность, логичность… — Я поняла, — перебиваю, нахмурившись. Я в его глазах глупая. Заслуженно. Но я не хочу оправдываться. — Это вряд ли, — цокает, отворачиваясь, расстёгивает ремень, снимает брюки, а я не понимаю, что мне делать. Раздеваться следом? Вот так подойти к шкафу, снять вещи и лечь обратно голой? Разобрать постель? Подготовить её? Себя? — Ложись спать, детям нужен отдых и здоровая мать. — Бросает, даже не обернувшись. Достает спортивные штаны, которые быстро натягивает. Футболку. Поворачивается, а я от шока и слова не могу проронить. То есть даже так?.. — А где будешь спать ты? — И почему просто спать? Мы же женаты теперь. Же-на-ты. Зачем этот цирк? Или мы условно в браке, по факту — чужие? Так даже когда без особых чувств — вместе спят. Он же говорил, что любит, что с ума свела, уничтожила всего и так далее, а теперь просто спать? Раздельно? — У меня в распоряжении, как минимум, три комнаты, помимо своей. Братьев и отца. Завтра выберешь, какую из них переоборудуем под детскую. — Смотрит в глаза, но будто сквозь меня. — Чувствуй себя как дома, — мнётся, словно хотел что-то добавить, но остановил себя. И после уходит. А я как сидела на кровати, так и сижу, будто жопу к покрывало приклеило. Великая Мать… Это что сейчас было? Я несколько часов его прождала, чтобы меня оставили в одиночестве? Он думал, что я не дождалась и уснула, потому пришёл переодеться? Отвратительно себя чувствую. Меня не использовали, не гнобили, не издевались, не было грубости или насилия, не принуждали, не били, не унижали. Но унизили. И я не знаю теперь что хуже, лежать под ним на земле посреди тропиков, понимая, что мне хорошо, но это против моей воли. Или сидеть вот так на его постели, желая быть с ним, действительно желая его прикосновений, чтобы вот так… как прежде с голодом, жаром и страстью. Почувствовать его ближе. Ощутить всем своим существом — и не получить ничего. Вообще ничего. Ты ведь отвергла его. Несмелый голос гаммы, заставляет вздрогнуть. Говорила, что не хочешь быть с ним. Его обидела твоя связь с Уолтом. Чего ты ожидала, Лей? Я могу понять его, я его очень понимаю, ему нужно время. Всем сложнее, чем мне, разумеется. Всех можно понять. Все имеют право на ошибку, обиды, гордость, самолюбие. Не я. Получается так? Спрашиваю её. Он защитил тебя. При всех выбрал. Не поставил метку. Защищает не меня — детей. Вас. Всех. Целиком. И безумно тебя любит. Да уж я вижу его любовь. Так и пышет ей. Горит, аж дымится. Не психуй. А ты не защищай его. Адвокатша. Это нечестно. Он даже не лёг в нашу постель. Даже не поцеловал, не притронулся, я словно прокажённая. Ты яснее некуда сказала ему, что не хочешь этого. Это было в Суринамском лесу! И было доходчиво, он понял с первого раза, не нуждается в повторах. Да пошел он. Психую, рывком стаскивая платье. Следом легинсы. Оставаясь в кружевном белье. Красивом. Белом. Для него… В чулках, что скрывались под лосинами. С вычурным поясом, подтяжками, подвязкой. Немного эстетики, раз не было косметики и какой-то праздничной укладки или роскошного платья и каблуков. Я даже ногти накрасила в жемчужный, перламутровый оттенок. Отливают голубым и бирюзой. Белоснежные с серебристым. Мерцающие, словно лунные камни. Хотелось быть красивой, даже в простом. Я ведь думала, что что-то… хоть что-то, но будет. Что ему будет приятно, что я пытаюсь понравиться. Немного сексуальности. Ничего сверх броского. Нежно, даже мило… Я ведь думала мы окажемся в постели, он развернёт меня как конфету, которую хотел так давно. И вот она — сладость, лакомство… лакомка — как звал Уолт. Бери. Съешь. Твоя же, ты же перед Великой Матерью поклялся. А я согласилась. И на пальце кольцо, пусть и нет в ухе серёжки. Нет метки. По факту нет ничего. Кроме детей. Одиночество заполняет. Стылое, холодное, ледяное. Словно саму душу сковал мороз. Не на окнах рисуя — на внутренностях. И в комнате его становится неуютно. Чужое всё. И постель словно чистилище. Белье отправляет к подножию. Туда же чулки. Залезаю в его шкаф, первую же футболку выуживаю и в неё упаковываюсь. Длинная, это хорошо. Пахнет им — плохо. Но выбора нет. Куда занесли мои вещи и есть ли они тут? Мать говорила, что собирала. Забрали ли? Без понятия… И поесть бы, но таскаться по дому ранним утром не хочется. Да и вряд ли я смогу хотя бы что-то всунуть в рот, слишком сильный стресс. Слишком сильное всё. Осознать бы окончательно. Примириться с происходящим. Помог бы кто… телефон бы — можно было бы позвонить Мале. Но нет ничего. Остается лишь сон. *** — Поставь хотя бы метку, это смешно, я твоя, но до сих пор будто ничейная, — не выдерживаю спустя несколько дней тупого молчания. Мы видимся, он здоровается, я сбегаю к матери. Там ем. Там же рефлексирую. Гуляю с ней по лесу. Отказываюсь говорить обо всей ситуации. Категорически. Она советует мне выйти с ним на диалог, я пытаюсь для начала договориться с собой, примерно выстраиваю, что и как скажу, и вот… решаюсь. — Ты никогда не была моей, — спокойно отвечает, наливая себе горячего чая. Отпивает практически кипяток, чуть шипяще выдыхает, явно обжёгшись, но следом пьёт снова. Благодарит женщину, что отвечает у них за готовку и уборку в доме, когда она приносит ему панкейки, обжаренный бекон, несколько яиц и творог с ягодами и какими-то семенами сверху. Стакан сока, по запаху вроде апельсинового, или грейпфрут?.. Неважно. — Мы женаты, — выдыхаю, держа вилку в руке, но не решаясь вонзить её в гору пышных панкейков. На них сливки, ягоды и какой-то сироп. Выглядит аппетитно. Рядом тоже лежит бекон. Хрустящий. Всё как мне нравится. А снова кусок не лезет в горло. Долбаные нервы. Долбаный стресс. Долбаный дом. Долбаный его хозяин. — Формальность, — короткий взгляд в мою сторону. От звука столкновения вилки с тарелкой, вздрагиваю как от раската грома. Дёрганная, словно провод. — Но… — В смысле формальность?.. То есть я для него кто? Жена, но формальная, а по факту — пустое место? — Никто не посягает на твою свободу. Ты в безопасности, дети рядом с отцом, никто не покушается на твои личные границы. Тебе же было это важно. — Пожимает плечами, продолжая есть, а меня начинает потряхивать. — Скоро гон, — последний аргумент. — И? Ещё никто не умер в этот период без пары. Гон — не обязывает и он не приговор. Тем более, тебе не грозит течка, я легко перенесу его. — А я нет, от понимания, что ты хочешь вытрахать половину коммуны, потому что внутри гормональный бум, но ко мне не идёшь. Идиот. Злит. Очень сильно злит. Настолько, что бросаю приборы, не прикоснувшись к еде, с острым желанием оказаться как можно дальше. — Сядь, — одёргивает, серьёзный просто пиздец. — Ешь. Детям нужна еда. Витамины. Здоровая мать и сон. — А ещё их матери нужен секс, — едко обрываю его. — Ну прости, что не могу позволить тебе бегать к Бушару. Теперь ты Морин, а Морин не будет трахать никто. — Сколько пафоса. Отыгрывается или это вылезает ревность? Что на дне его взгляда такое острое, тёмное, концентрированное? Что это за эмоция? Я заставляю его чувствовать то, чего он не ожидал? Или он раскачивает, подёргивает, провоцирует меня? — За мастурбацию руку отрубишь? По локоть, если в руке был силиконовый член? — Его хочется укусить. Мне обидно и больно. Он нервирует, раздражает, а ещё к нему тянет… всё сильнее с каждым днём. Наш запах из-за ритуала немного смешался. Я чувствую, как мной тонким шлейфом пахнет от него. А мне хочется больше. Чтобы каждый слышал, что я в его постели, я на нём и теку, и сплю, я на нём… Не отвечает. Только смотрит несколько долгих минут, пока я вскипаю как чайник. Смотрит нечитаемо. Пристально смотрит. По чертам глазами скользит. Конечно же, видит, что я в его футболке. Снова. Не комментирует. — Поставь метку, не компрометируй нас. Поползут слухи. — У тебя был ритуал и на руке кольцо, этого достаточно. А метка не решает ничего. Жена вот Бушара помечена, её это как-то спасло? — Намеки. Неприятные. А мне нечем крыть. И оправдаться тоже нечем. — Прекрати со мной воевать, Дон. — Я с тобой не воюю, — хмыкает. — Самое время выйти на диалог и что-то решать. — А сейчас мы делаем что? Ведём диалог, Лейла. — Допивает свой сок и встаёт из-за стола. — Пустой, — добавляет, цокнув и уходит. Избегает меня. Тупо избегает, никак иначе. Постоянно исчезает из дома куда-то. То тренируется, то охотится, то чёрт его знает, что ещё, а меня это с ума сводит, заставляя терять равновесие. Я и без того не то, чтобы адекватна в реакциях, теперь так вообще… И не сбежать же к Уолту — прямая провокация. А поговорить и не с кем. Не с матерью же вести беседы о том, что меня не трахает собственный муж. Не притрагивается вообще. Приходится всё же позвонить Мале… — Так тебя можно поздравить, волчица? Всё же присвоила вожака, одобряю, — мелодичный голос ласкает. Вспоминаются её руки, улыбка, губы, сила, забота, внимание. И становится так одиноко в момент, что хоть вой. Вот почему всё хорошее от меня уходит? Мала. Уолт. А в наличии Дон, которому я до фонаря теперь. — Да не с чем поздравлять. Вообще не с чем. По его словам наш брак — формальность. Это защита для меня и детей, не более. Я не посягаю на твою свободу и личные границы, но Морин не будет трахать никто, — передразниваю его, пока Мала посмеивается. Ей-то весело — мне нет, веселья ноль. — Как прошла брачная ночь? — Её не было, — обиженно звучит. Задето. — Совсем? — Чуть осторожнее тон. — То есть после заключения брака между вами было что?.. — Ни-че-го, Мала. Ничего. Вообще. Никак. Он даже пальцем меня не тронул. Даже мельком. Даже случайно. — Ого, — чиркает зажигалкой и выдыхает. А я как наяву чувствую запах дыма. Не хватает её. Сильно. — А ты приходила к нему в комнату? Красивое бельё, парочка соблазнительных улыбок, провокация? Не мне тебя учить, как получить себе мужчину. Он же любит тебя. Просто упрямый, обиженный осёл. Не он первый. Не ты первая. — Не буду я сама за ним бегать. Это унизительно, предлагать себя, как будто мне надо больше, чем ему. — Он просто не в курсе, что тебе надо, Лейла, — спокойно отвечает. — Я сказала. Прямо, — вспоминаю наш разговор. — И? Вот так в лоб: хочу тебя, Дональд? — Не совсем, я сказала, что мне нужен секс, он ответил, что не позволит мне трахаться с Бушаром, дословно: Морин трахать не будет никто. — Морщусь как будто съела что-то кислое. Во рту привкус, как будто сейчас стошнит. Мерзко. — Мм-м. — Неопределённо мычит. — Ты, конечно, умеешь всё усложнить ещё больше, волчица. Он ревнует. Очень сильно, судя по реакции, и что вспоминает твою связь с Уолтером. А ревнуют тогда, когда есть чувства, когда страшно, что хуже, что недостаточны, что их не хотят. Не хочу тебя расстраивать, но вряд ли он сам к тебе придёт. Скорее всего, вожак, с воспалённым чувством собственного достоинства. Прекрасному и лучезарному наставили рога, прятали детей и всячески отвергали. Тут либо ты берёшь всё в свои руки — либо отстань от него, пусть идёт, как идёт. Может, когда родишь, оттает. — Это много месяцев, Мала! — Восклицаю удивлённо. — И что? Ты куда-то спешишь? — Спрашивает скептически. — Когда надо было соображать — сидела на жопе ровно, а сейчас, когда лучше дать ему время — спешишь. Психуешь. Не хочешь даже попытаться понять его. — Что понять? — Что обида его небезосновательная. Причин множество. Он сильно задет и словами, и поступками, тем не менее, дал тебе свою защиту. Это, именно это, в данном случае важнее всего. Это его уступка и твоя надежда, что всё можно исправить. — Он защищает своих детей. — И это делает ему честь, некоторые не сделали бы, а выгнали бы тебя к хренам с Бушаром. Ты думаешь вожаку по первому же зову не родит никто? Я тебя умоляю. Он не успеет просьбу до конца озвучить, как перед ним будет выстроена очередь из желающих помочь в столь деликатном вопросе. И будет у вожака свора, целая блядская свора, просто поверь. Были бы ему нужны только ваши дети, будь у тебя внутри их хоть десять штук, а не два, он бы так не бесился. Ревнует он не дитя, а тебя, дурочка. Тебя ревнует и сгорает от мыслей, что под ним ты там в лесу ревела, а под Уолтом своим стонала как шлюха и просила ещё. Разницу чувствуешь? — Вот зачем ты меня осуждаешь, а? — Она права, но я не могу не поворчать. Хотелось ведь поддержки, чтобы утёрли сопли и слёзы, а не вставили… Пусть и за дело. — Ты хотела правду или чтобы я сладко пела о том, что всё будет хорошо? Будет так, как должно быть, волчица. Будет в соответствии с принятыми решениями и поступками, что посеяла, то и… Последствия легко просматриваются, если, прежде чем сотворить хуйню — подумать головой. Говорят полезно, но очень сложно, время от времени. — Я не пойду к нему, не смогу. Снова меня что-то заденет, я уколю — он в ответ, в итоге вся моя попытка будет выглядеть глупой. И я в том числе. — Подожди, когда вы оба станете стабильнее. — Мне кажется, что в том и причина. Пока мы не найдём решение проблемы, пока не станем физически ближе, ничего не изменится. Это напряжение, оно помимо обиды и прочего, из-за нерастраченной сексуальной энергии. У меня либидо сумасшедшее из-за гормонов. Я с ума схожу уже. Он кажется мне лакомым куском мяса, честное слово. — Так возьми, в чём проблема. — Я так не могу. Не могу… Это унизительно бросаться на него. Как будто от безысходности. Как будто я какая-то больная, что не может противостоять инстинктам и готова напрыгнуть на член, плевать как его владелец ко мне относится. — С Уолтом, по сути, так и вышло. — Хмыкает, а я кривлюсь на её слова. Правда же, но… Но в итоге было хорошо, комфортно, очень приятно. С Бушаром было… Было почти сказочно. И его не хватает. Откровенно говоря, даже несмотря на то, какое аномальное притяжение к Дону, я по Уолту скучаю, действительно скучаю. Без него и его нежности, страсти, рук и губ — грустно. А Дональд как будто не спешит перекрыть его собой. Не стремится. — Может он брезгует. После друга… Отвращение вызывает сама мысль быть со мной. Будто я грязная, испорченная, не хочет. — Может, только ты не узнаешь, не рискнув и не проверив или не спросив прямо. Всё просто. — Боюсь услышать, что права. — Бойся прожить жизнь с тем, кому ты стала омерзительна. Не так страшна правда, как потеря времени. Ты смертна. Ты не вернёшь назад свои двадцать-тридцать лет. — Хотела бы я пригласить тебя к себе. Жаль, что это невозможно. — Вздыхаю, глядя в окно на лежащие сугробы свежевыпавшего снега. У Дона намного больше дом. И комната его — теперь уже моя — на втором. В его… нашем доме довольно красиво. Нет кричащих цветов, вычурности, излишней роскоши, пусть он и может себе это позволить. Всё со вкусом, из дорогих тканей, натурального дерева, со свежим ремонтом. И кухарка их готовит только полезные блюда, сбалансированные, никаких полуфабрикатов или фастфуда. Мать Дональда тоже довольно дружелюбна, пусть я и видела её всего несколько раз. Вежлива, отстраненна, красивая и печальная. В огромном доме пусто, а я догадываюсь, что раньше было совершенно иначе. Тут жило трое братьев, что были шумными детьми и носились по лестницам. Возможно, иногда за ними бегал их отец или мать, нянька. Может у них жил кот или пес. Здесь было больше жизни. Праздновались праздники, накрывались застолья, приходили гости. Теперь ощущается пустота и скорбь. Дон потерял отца, братьев, а по факту — ещё и мать. Он лишился всего. Я забрала у него и друга, в попытке заглушить собственное одиночество — окунула в одиночество его. Несправедливо? Ощущаю ли я вину? Хочу ли исправить это? Смогу ли? Для начала мне бы самой достучаться до него. Как бы мы не ранили друг друга пора бы прекратить это, попытаться стать семьёй, пойти навстречу, забыть прошлое. У нас скоро будет двое детей, две прекрасные копии. Возможно, они будут вылитая я лицом, но с глазами отца. Тёмными, синими, сильными. Возможно, в них будет всё от него. Даже характер и упрямство. И им нужны дружные, любящие друг друга и их родители. И пусть я не могу сказать, что во мне море чувств к Дону, что я по уши влюблена и взаимна. Во мне нет и безразличия. Меня тянет. Я чувствую его. Хочу быть ближе. Готова пробовать. Готова признать, что если сравнивать с тем, что проснулось в сторону Уолта — к Дональду глубже, болезненнее, с надрывом, противоречиями. Что-то острое, ранящее, но прошивающее насквозь. Не любовь, ещё не она, быть может нескоро станет ею, но это зарождающееся сильное чувство. Настоящее. Неизбежное. И я прекратила этому сопротивляться, позволяя развиваться, наливаться и крепнуть. Быть может клятва тому виной, установленная связь, что подталкивает, быть может вина имеет вес, быть может притяжение пары — я не знаю. Но мне нужен он. И я хочу нужной ему быть. Потому делаю попытку достучаться. Вынашивая план три дня и две ночи. Слова Малы звучат рефреном внутри. Я повторяю себе как мантру, что это стоит того. Немного наступить себе на горло — прийти — он оценит и всё сдвинется с мёртвой точки. Стараюсь примириться с мыслью, что во имя будущего, скорее всего, мне придётся приложить больше, чем ему, усилий. Что это последствия моих ошибок. Я стала женой, у нас будут дети, а значит огромный запас попыток, шансов, чего угодно. Ничто не потеряно, пока мы связаны. Нужно просто… не сдаваться, верно? И вот на третью ночь, натянув красивое бельё, цвета тёмной ночи, синее как его глаза, накинув тонкий шелковый халат в тон, распустив волосы, с вкусно пахнущей гладкой кожей и дрожащими от волнения пальцами рук и ног — иду к нему в комнату. А живёт он у Дениса, если верить рецессивной, что помогает им по дому. Только мне приходится прождать до рассвета. Он появляется дома после шести утра. Потный. Взмыленный. Удивленный, когда видит меня, сидящую на его постели. А у меня за часы ожидания, успела и спина затечь и сдать несколько раз нервы. Я уже уходила обратно, переодевалась и снова возвращалась. Злая, обиженная, ревнующая. Не понимающая, где он, с кем он, почему его нет дома и как часто подобное происходит? — Что-то случилось? Неотложное? Срочное? — Приподнимает бровь, стаскивая через голову водолазку, а следом нательную майку. И в комнате так густо и пряно, мускусно пахнет им, что у меня перехватывает дыхание. Я вон ту каплю между его ключиц, хочу слизать. Пусть и будет от соли пощипывать губы. Я оголодала уже просто смотреть. У меня блять гормоны. — Почему ты здесь? — А почему тебя здесь не было? — Во время клятвы я не обещал отчитываться, — буднично напоминает, а я проглатываю возмущение. — Что привело тебя в мои покои, жена? — Я не могу прийти к тебе? Нужно ждать, когда ты сам соизволишь почтить своим присутствием или позвать? — Позвать для чего, Лейла? — Скидывает кроссовки и носки. Стоит в низко опущенных штанах. Каждая мышца на его теле набухшая и с потрясающим рельефом. Красиво. Это очень красиво. Видит мой взгляд. Понимает для чего я здесь. А я не хочу говорить, дёргаю за пояс халат, позволяя разойтись в стороны полам и показать красивое бельё, что на мне. Ну же, Дон… Ты же хотел меня так сильно, что вибрировал всем телом. Смотри. Сгорай так, как это раньше было. И бери. Бери, я же сама иду в руки. Не будет слёз и истерики. Не будет слов о том, как сильно я этого не хочу. Не будет протеста. Только взаимное желание, страсть и удовольствие. Я отдам себя откровенно, я буду отвечать и просить ещё. Ну же… — Ого, — присвистывает, только глаза не выражают ничего. — Настолько припёрло, Лей? — Что?.. То есть это то, что пришло в его голову? — А на безрыбье и муж сойдет? Какое безвыходное положение. Мне тебя почти жаль. Наверное, сложно было переступить через себя, но так захотелось получить своё, что решила пойти против своих же слов и принципов? — А я думала он не злопамятный и любовь ко мне сильнее, чем гордость. Но, видимо, знатно его приложило. И отказом. И моим романом с Уолтом. — Не унижайся, волчица, не предлагай себя, — покачивает головой, отворачивается и достаёт себе чистое бельё из шкафа. А у меня внутри дрожит всё. Одна часть меня хочет послать его нахрен. Хлопнуть дверью и никогда больше не делать шаги навстречу ему. Часть меня хочет наговорить ему обидных вещей, хвастливо описывать как кайфово мне было под Уолтом или Кайденом, выдумать кого-то ещё. Задевать, что да, ты блять безрыбье, я вынуждена, иначе никогда не пришла бы. Ты мне нужен как доступный, единственно-доступный член. А в любом другом случае… с тобой? Никогда. Ни за что. От одной мысли блевать тянет. Одна часть меня зло истекает ядом, с клыков капает, слова жгут в глотке, слова плавят меня. Другая же… Подхожу. Медленно. Бесшумно. Я умею. Оказываюсь за его спиной. Могла бы коснуться рукой, кончиками пальцев или всей ладонью — касаюсь губами плеча. Солоно, пряно, обжигающе. Я впервые вот так трогаю его. пробую его раскалённую кожу. Чувствую, как покрывается в мгновение ока мурашками. Вижу, как растекаются они по его телу. Реагирует. Как бы не жалил словами — его тело честнее. А мне приятно. Мне действительно очень приятно самой прикасаться к нему. Вдыхать его. Жар этот ощущать как от печи. Смаковать калейдоскоп бушующих в нём эмоций, как бы не держал лицо — запах обо всем говорит. То, как растекается дрожь, когда ещё раз касаюсь, чуть правее. Выступившей, рельефной мышцы. Провожу по ней носом, от плеча к шее. Выдыхаю, и не дёргаюсь следом, когда делает шаг вперёд — разрывая контакт. Кажется, он бы вошёл целиком в шкаф, если бы мог. — Уходи, Лей, — глубже голос, не такой ровный, как был до. Я чувствую вибрацию его тела совсем рядом. Я хочу ещё. И то, что он скажет, что ему нужно в душ — меня не остановит, я пойду с ним, а после буду на нём. Плевать где. Меня к нему с такой силой тянет как будто во время брачной клятвы в него вживили магнит. А может и не она тому виной. Может тоска и тактильный голод снова обгладывает мои нервы. — Где ты был, Дон? — Тихо спрашиваю, не трогаю, хоть и хочется снова пробовать его кожу губами. — На охоте. — Всю ночь? — Оборачивается, смотрит на меня безумным, диким взглядом, загнанный зверь, сильный и опасный. Хищный… — Если бы я мог, я бы не возвращался с неё. Я бы остался в лесу, лишь бы не идти обратно в этот дом. — Выдыхает, смотрит на моё лицо, на шею, на грудь, на живот. Он становится по капле всё более заметным. Растёт. — Почему? — Я не хочу, чтобы из-за меня он не желал возвращаться домой. Я могу пожить с родителями, если это критично. Дать ему время. Не трогать. Не провоцировать. Исчезнуть. — Я не просила у тебя твою комнату. Не выгоняла из неё. Я могла не покидать отчий дом. — Потому что в доме удушающе пахнет полынью, для меня так пахнет скорбь. Сожаление. Потери. И ты здесь, как символ всего, чего я лишился. Но тебя при этом не приобрёл. — Но я здесь и я принадлежу тебе. — Не понимаю, почему он продолжает утверждать, что я не его. Он буквально связал нас ритуалом. — Ты никогда не принадлежала мне, Лейла. — Повторяет то, что я уже слышала. — Я бы хотел заорать на тебя. Закричать что есть сил. Обвинить в каждой потере, в боли, в одиночестве. Взвалить на тебя эту ношу, возненавидеть. Но я устал. Довольно. Хватит. Мне не нужны твои попытки, чтобы ты не пыталась. Я не буду с тобой спать. Я не буду чьей-то заменой. Я не буду тебя присваивать или метить. Ты свободна. Отпустим друг другу вину, попробуем быть если не друзьями, ради детей, то хотя бы перестанем быть врагами. Теперь мы родители. Это важнее остального. Я сделаю всё ради них, всё для них. И их матери, разумеется. Ты в безопасности, Лейла. И ничем не обязана мне, кроме давным-давно прописанных правил для произнесших клятву. Потом что-нибудь с этим придумаем, — хмурится, отводит глаза, а я в очередной раз теряю дар речи. — Ты же… хотел меня, всегда хотел, искал в толпе, ласкал взглядом, я чувствовала этот голод с любого расстояния. И вот я здесь, в красивом белье, для тебя. — Истерика? Здравствуй, располагайся. — Хотел, — соглашается. И ни слова больше. Ни взгляда. Ничего. Шаг в сторону и к ванной, едва ли не прыжком. Чтобы скрыться за дверью, оставляя меня ни с чем. Вот так просто. И не придраться к тому, что советы Малы дерьмо. Пусть я и не спросила, противна ли ему, есть ли отторжение, брезгует ли. Судя по его реакции — не брезгует, но выстраивает стены зачем-то. Отстраняется, выдерживает дистанцию. Странно всё. Запахиваю халат, обнимаю себя руками. Хочется мороженного с фисташками, кусок жирного сочного стейка, пирог с олениной и бутылку красного вина. Сухого и кислого. Чтобы вязало во рту и сходили с ума рецепторы, хочется то ли промыть себе глотку, то ли откусить язык к херам. Путь до комнаты какой-то слишком долгий. Я не вижу дороги, из-за накативших слёз не различаю. Оказавшись внутри, иду окну, вдыхая с распахнутой фрамуги морозный воздух. Не холодно. Внутри куда больше всё промёрзнуть успело. Так выглядит отчаяние? Когда даже тот, кто всегда сжирал глазами, вдруг изменил отношение? Вот так выглядит пресловутое «поздно»? Об этом все толкуют, когда говорят, что главное не опоздать? Иначе за чертой… после точки невозврата, ничего изменить невозможно? Это оно? Или я только к черте подхожу? Он ведь среагировал. Может просто нужно дать ему ещё какое-то время и попробовать снова? В гон он точно не выдержит, да хотя бы в полнолуние. Не натягивать бельё, не пытаться впечатлить эстетически, надавить на инстинкт. Прийти голой, подать себя, как готовое блюдо, раскрыться на его постели, прогнуться, приманить. Не устоит никто. Особенно когда обострено всё. Мы же пара, в конце концов… Откуда столько сил на сопротивление? Откуда это в нём? И почему лишь нарастает мой аппетит, заглушая обиду на него? Он говорит нет — а я слышу: покажи, что это не фарс, что ты не пасуешь перед сложной задачей, покажи, что действительно нужно и получишь всё? Почему это ощущается проверкой? И его сомнением, что я пройду её, что не брошу, не закроюсь, не буду кусаться в ответ. Он ждёт прямого противостояния. Только главное оружие женщины — хитрость. И я заполучу его. Заполучу своего мужа, сама Великая Мать мне вручила его.