Нейромедиатором по струнам души

Дон

Зима в Канаде всегда капризнее лета. Периоды морозов сменяются оттепелью слишком часто, дети практически не видят снега, разве что отправляясь с родителями в горы. Но в этом году в Сквамише холоднее привычного, а я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видел собственный лес таким, но ничего не выходит. Память играет со мной злую шутку. Сложно сказать скорбь ли тому виной, но я начинаю забывать слишком многое, порой останавливаясь и понимая, что часть пережитого кто-то стёр как ластиком изнутри. Меня беспокоит, что как бы я ни напрягался всё никак не могу воскресить тот самый момент, когда Уолт появился в моей жизни, то мгновенно накрывшее ощущение родства и близости. Не могу воскресить нашу первую совместную охоту и разделённую дичь. С ним, а не с братьями, пусть так и принято. Не могу разыскать, как ни стараюсь совместные воспоминания, коих было так много, что некуда складировать. И вот, они потухли, словно кто-то перебил все чёртовы лампочки внутри моей головы. Память, покрытая плотным слоем скорби, больна. Или я болен, пусть оборотни не подвержены никакой хвори, только с каждым днём я всё больше утверждаюсь во мнении, что со мной что-то не то. После смерти отца со мной что-то не то. Словно его потеря — вырвала у меня изнутри целый кусок, изничтожила, отравила, убила. А уход братьев добавил сверху. И ведь Курук не раз говорил, что моя судьба будет тяжела, полна потерь и испытаний, но шамана никто из нас — кроме Сильвиана — не рвался слушать, потому что старик изъяснялся загадками и давил. Только в чём он не прав оказался? Память тревожит. Я силюсь вспомнить родных, собственное детство, близких моему сердцу. Совместные моменты, тёплые вечера у костра, ощущение единения со стаей, то как ласкала Великая Мать, свою первую охоту и загнанную наконец дичь, похвалу отца, последовавшую за этим, улыбку матери. Только всё это спрятано или оказалось уничтожено. Чем-то. Кем-то. Как-то. У меня нет ответов. Память сводит с ума. Потому что о чём бы я ни думал, к чему бы ни стремился, чтобы ни пытался найти, всё, что до микронюансов внутри отложилось — она. Лейла. С первой же встречи в коммуне, когда она совсем крошечной и большеглазой малышкой сидела на шкуре, играя с вырезанным медведем. Швыряла его ближе к костру, вызывая улыбку у родителей, которым было несложно подать ей снова игрушку. Я помню её шаги. Помню её первое обращение. Помню, как сверкала глазами и спорила, убегала и смотрела — всегда высоко вздёрнув подбородок. То какие длинные были у неё волосы, как крупными кольцами вились и стекали по хрупким плечам. Её тонкие запястья и такую же изящную шею. Помню, как выступали у неё позвонки, когда сгибалась, как забавно был испачкан нос, но увидев мою улыбку, она обострилась и зашипела. Помню её непримиримость и норов. Помню, как безвозвратно влюбился. Она выкрала моё сердце, не прилагая для этого ни грамма усилий. Просто присвоила. Будучи тонкой, звонкой, мелкой и вредной. Ошиваясь с Блэком и его шестёркой Стивом. А мне всё, что оставалось, презрительно скалиться в сторону альф — уважая их силу — ненавидя их с ней близость. Память — та ещё сука. Каждая сцена, что вызывала жгучую ревность, отпечатана на подкорке навечно. Если у меня спросят в какой из дней я понял, что готов своего же убить — я отвечу то это был вечер у костра, где я увидел, как она оказалась на коленях Кайдена, а он ей ответил. И во мне поднялся такой силы внутренний бунт, что я едва удержался от того, чтобы не швырнуть в голову ублюдка камень, который его сраный череп мгновенно бы раскроил. Я помню каждый фрагмент, в котором она принадлежала не мне. Каждую обращенную не ко мне улыбку или просьбу. Каждое слово или шёпот. Прикосновения. Я помню всё, что связано с ней. Я так давно ей болен, что этому нет границ. Она как проникла внутрь, так и останется там навечно и это не стереть. Память — дерьмо. А чувства к ней — хватка на глотке. Болезненная, мешающая, сковывающая. И я пытался её стереть. Пытался бороться. Пытался вытравить. Чередой доступных тел, лживых обещаний и манипуляций, кончая и понимая, что хочется просто блять отмыться и никогда больше ни к кому не прикасаться, потому что не то. Не так. Хочется иначе. Хочется её… Нестерпимо. Хочется до чёртовой одержимости. Я был на Лейлу обижен, она меня травмировала, истощила и извела. Она уничтожила мою душу и сердце, убила вкус жизни. Но я никогда её не ненавидел. И сделал бы всё, чтобы она осталась цела, даже ценой собственной жизни. Я бы ради неё и для неё умер или убил. Без сомнений или промедлений. Ради неё всё что угодно. Всегда. Даже если бы она никогда так и не стала моей. Она и не стала. Кольцо на пальце и метка — блажь. Барьер не пересечён. Строптивая гамма принадлежит лишь себе и собственным капризам, принципам и желаниям. Лейлу не заботит более ничто и никто. Вероятно, так и следует жить. Но я, идущий вперед по её следу, словно безумец, всю свою сознательную жизнь — не знаю иного. Меня доломает. Уже доламывает. Как бы ни были глубоко раны на душе, сопротивляться вечно не выйдет. Я всё говорю себе: «расслабься, мужик. У тебя в руках стая и мечта в лице той, что всю жизнь убегала. Судьба решила наградить». Я всё говорю себе: «просто зайди сразу в комнату, а после в неё — имеешь право. Она же сама предлагает. Просто отомсти ей, вытрахав из неё каждое сомнение, чтобы скулила и просила прощение, чтобы молила быть рядом и приняла вместе с узлом, закричала от кайфа. Ты этого так давно и долго ждал, что сука просто заслужил. Заслужил её всю. До крупицы». Я всё говорю себе: «она в твоём доме, все в стае считают, что Лейла Морин пропитана тобой насквозь, твоя собственность, мать будущих детей. Всё, добегалась, девочка, всё… не смогла избежать участи, покорена. Твоя, Дон. Твоей обязана была давным-давно быть». Но перед глазами стоят её загнанные глаза полные слёз и тихое: «я не хочу этого». А внутри плещется боль, обречённость и ужас от перспектив. Меня доламывает — её сломало. Лес приветственно шумит, в очередной раз принимает, а я срываюсь вглубь, в надежде вытравить мысли, отдавая альфе контроль, желая просто исчезнуть на задворках сознания зверя, что в разы более трезв, чем я. Зверю незнакома скорбь, он перешагивает потери. Зверь осознает ношу, что на плечах лежит, зверь доверие Великой Матери и власть ценит. Осуждая слабость, которой меня заполнило и подталкивая к верным решениям. А ещё альфа не принимает Лейлу. Для него её поведение недопустимо. И если с Кайденом он спокойно мирился и игнорировал, то произошедшее с Уолтом не желает прощать. Его отвернуло от нее. Категорически. И я не знаю, что должно произойти, чтобы зверь стал лояльнее. Зверю куда ближе Сара, она для него умнее и понятнее. Её он рядом хотел бы видеть и плевать что не пара. Для вожака иное первостепенно. Благо ты не додумался поделиться с ней силой, хотя бы что-то разумное появилось внутри твоей свихнувшейся головы. И вот снова. Альфа непримирим. Альфа стоик. Я слабее. Ты влюблён всю свою жизнь, было бы странно, если бы это не расплавило твои мозги. Что не оправдывает то, как сильно ты рискуешь, по сей день передвигаясь в одиночестве. Тебе нужен Уолт. Вини во всем её — не его. Лишаться поддержки в такое время — дурость, глупость и идиотизм. Почему только её? Потому что от волчицы зависит — окажется ли на ней волк. Всегда именно она либо позволяет собой насытиться, либо говорит своё чёткое «нет». Её не принуждали, Дональд. Это Уолт был соблазнен. Похоронить многолетнюю дружбу под завалами ревности — твоё худшее решение. Похоронить его, доводя до крайности каждым столкновением — будет твоей величайшей потерей из всех. Такой же сокрушительной, наравне с отцом. Не смей. Ей было с ним хорошо. Вспоминаю увиденное. Искренность улыбки, объятия, расслабленность в его руках. Я видел их. Не раз. Я слышал их. Чувствовал его запах на её коже. Я за Лейлой следил, просто она этого не заметила. Она видит только то, что желает увидеть. Недовольство альфы столь велико, что оно заполняет его до самых краев. Ненавижу это черту её характера. То насколько узок её фокус. Сосредотачиваясь на чём-то одном — напрочь упускает иное. Разбалованная, незрелая… Хватит, пожалуйста. Останавливаю поток. Понимаю, что в его словах есть часть истины. Часть? Серьёзно? Я люблю ее. Она — наша пара. В её чреве растут будущие Морин. Сколько бы мы ни ошибались — навсегда связаны. Я тоже неидеален. Ты неидеален лишь в том, что такую — как она — полюбил. В остальном нет никого достойнее и лучше тебя, несущего в себе силу крови правящей семьи и ток магии, наследованной от матери. Твоё правление изменит историю всей стаи. Если ты не убьёшь себя как откровенный дебил, так неоправданно рискуя из раза в раз, пока рядом Квебекские и кто-то регулярно на наших границах следит. Но я не хочу никого кроме неё. Стоило бы позволить семье Сары разобраться с этим. Укрепить нас этим браком с Квебекскими. Обезопасить. Ты знаешь, что я прав. Я знаю, что в день, когда не станет Лейлы — тоже уйду. Потому что не справлюсь с потерей и не смогу жить без неё. От того, как часто ты повторяешь это — не переубедит меня, альфа. И я знаю, тебя обидело как она поступила, тебя унизило и ты не желаешь уступать. Я презираю её. Лишь потому, что ровно настолько же сильно, и также давно любишь. И его молчание, лишь подтверждает мою правоту. Он гордый. Пожалуй, более самодостаточного, самовлюблённого и знающего себе цену альфы не существует на моей памяти. И дело лишь в правящей крови, или он сам по себе таков — сложно сказать. Однако, факт остается фактом. Альфу не переломить, не уговорить, не склонить в сторону примирения и бурлящий негатив внутри меня же травит и расслаивает. Ведь помимо скорби от потери семьи, я постоянно варюсь в непринятии пары и обиде на поступок брата, что и не брат мне вовсе — назван им. Лес шумит и успокаивает. Лапы пружинят от промозглой земли. Ветер путается в шерсти. Единственное место, где я чувствую себя своим, с обманчивым ощущением единения и баланса. Нет гнёта от стен собственного дома, что опустел. Не стоит внутри фантомно запах отца и братьев. Не звучат их голоса. Не воскресают они на задворках пострадавшей от скорби памяти. Фрагменты всё больше изнутри выпадают. Пытаюсь ли я таким образом с произошедшим справиться или и вправду странно болен — лишь Великая Мать знает, но я не пытаюсь взывать к ней. Пока что от неё сплошь испытания падают на мои плечи, благодарить мне не за что. А для откровений или просьб точно не время. Лес шумит. В лесу хорошо. В нём комфортно. Мышцы приятно тянет, тело альфы напряжено и слаженно работает, я чувствую его силу, ток магии что идеально циркулирует внутри. Отгоняя мысли о вечере, что был несколько дней назад, отгоняя и картинки торчащей рукояти из мощной мужской шеи, отгоняя скопление мурашек на самой душе. Однако, отогнать страх, которым вновь заполняет и он не только лишь мой, но и альфы — сложно. Меня скоро доломает, Лейла сломлена — по крайней мере её сопротивление, теперь дошёл и Уолтер до края. А меня заполняет и стылое удовлетворение, едва ли не злорадство за своего рода отмщение, и стыд, ведь так быть не должно. Бушар пострадал, практически умер, пока я в ступоре на это смотрел. Смотрел, осознавая происходящее, видя как гаснет искра его жизни, понимая к чему всё идёт, считая, что отчасти это заслуженно. Я смотрел, и пусть зрелище было в равной степени и пугающим, и приятным, не смог позволить себе отпустить. Альфа не позволил. И я люблю его, всегда любил, до оскомины во многом правильного Бушара, что шёл бок о бок и всегда был на моей стороне, а после воткнул мне клинок в спину своим поступком. Он меня предал. Ведь знал насколько сильны мои чувства и как я сгораю без Лейлы, как давно покрылся копотью внутри. Знал, слышал, видел. Но не остановился, позволил себя соблазнить. Я готов простить даже её, понять, оправдать свершенный поступок. Но Уолта… Его нет. Сару он тебе простил. Это другое. Лишь внутри твоей головы. Возможно, часть правды в словах альфы и есть. Только часть? У тебя серьёзные проблемы с оценкой и слов, и событий. Вы сочтены. А вот к Лейле есть вопросы. Даже не сомневался, что тебе проще всего именно её обвинить. Как и всегда. В том, что зима холоднее обычного, того она виновата? В лесу морозно, потому что выстывает душа вожака этого места. Мы так будем зимовать не только зиму, но и весну, а то и лето, если ты не разрешишь это дерьмо. Смиришься, если я прощу её? Главное, выживи. Пока что ты ослаблен и лишён поддержки. Волчица — не главная из проблем. Но лишь об этом я способен думать. Лишь о Лейле и о том, что в ёё утробе мои дочери, к которым меня нестерпимо тянет, но обрываю себя и наращиваю дистанцию. Дети взывают, собственная кровь внутри хрупкого женского тела поёт. Во мне отпечатался её запах, биение сердца, эхо с которым вторят маленькие волчицы. Моя любовь лишь крепнет и нарастает. Уже скопилось так много нежности к ней, что к чертям разрывает. Так много нерастраченной ласки и страсти, так много любви, которой я одарил бы, только она не нужна Лейле. Я так хочу её касаться, что боюсь этого, ведь мне кажется, что сила моего голода — погребёт её как под лавиной, оставив от волчицы лишь останки. Бездыханные. Мне кажется её разорвет на ошметки, расщепит на атомы, взорвёт. Внутри так много всего для неё, что это меня же уничтожает. Однако каждую эмоцию и чувство собой — будто горьким, острым, терпким соусом — покрывают: скорбь, обида и боль. Лес шумит, но расслабиться не выходит. Близость Лейлы и невозможность её касаться — пробуждают гон раньше, чем он мог бы вступить в силу. Тело вибрирует голодом. Нервы и без того натянуты тетивой, теперь и вовсе нет выдержки, не осталось ни крупицы, а жажда становится нестерпимой. До неё. Лес — родной и любимый — начинает бесить. Тянет домой. Тянет к той, что давно надо мной контроль захватила. Тянет вдохнуть в полные лёгкие. Тянет внутри неё призраком исчезнуть, чтобы наконец поглотила. И лишь луна тому свидетель, как сложно держать себя в руках, лишь она молча наблюдает и вопреки всему для меня светит, лишь с ней я провожу все ночи до утра. Под утро же меня встречает на пороге мать, что отказывается спать, пока я не покажусь дома, успокаивая её растревоженное сердце. Мать, что могла бы с младшими сыновьями уйти, не оставаться в стае, выбрать свободу от оков памяти, что удерживают в стенах дома. Она могла сбросить меня — балласт, начать всё заново, отскорбеть, отболеть, отпустить. Однако, осталась. И теперь мучится наравне, а быть может и в разы больше, видя куда глубже и проникаясь чужими эмоциями и картинами будущего. Мать не прекращает на меня давить. А я люблю Лоуэлл, но порой её хочется на чердаке запереть, чтобы не травила и без того беспокойную душу и не вызывала во мне зависть, ведь с ней Лейла тепла и приветлива. С ней Лейла не спорит. Ей не высказывает претензии. И пусть после произошедшего с Уолтером Томпсон — теперь уже Морин — открыла свой рот и попыталась нормально поговорить, даже извинилась, но за то, за что была не обязана — понимания нам всё ещё не достичь. Так просто это не решится. Слишком много всего накопилось, слишком дохуя слоёв, слишком непреодолимое дерьмо намешано. Слишком им пропахло всё. — У неё середина срока, Дональд, и ты знаешь чем это может грозить, но всё так же беспечен, — зачем сына приветствовать, если можно начать с претензий? — Если ты продолжишь удерживать от девочек дистанцию, Лейла может не пережить трансформацию. Если одной из дочерей суждено править и она пожелает сестру поглотить — твоя гамма не выживет, будучи связанной лишь условной брачной клятвой. Ты справишься с этим? — С чем? — Не хочу думать о том, что мой ребёнок, ещё будучи в утробе познает ровно тот же пиздец, что пришлось пройти мне. Я это помнил. Когда-то давно помнил до мелочей. Сейчас память начала фрагмент за фрагментом вычёркивать. Стирать прошлое. Вычищать его, словно освобождает место. Понять бы зачем. — С её потерей, милый мой, с потерей той, на кого смотрел ещё подростком. Твоя гордость и обида будут стоить того? Это будет достойным наказанием? — В её утробе волчицы — не волки, их минует это. Ты сама говорила, что подобного ещё не было с девочками. — Проблема в том, сын, что девочек среди Морин не рожал никто. Беременность прерывалась на раннем сроке или рождался лишь мужской пол. Но Лейла перешагнула опасный рубеж. — Мне не нравится тон, с которым говорит мать. Не нравится, что знает больше — только делиться не спешит. Не нравится нарисованная ей картинка будущего. Я не готов потерять Лейлу. Только не её. Она после потери сможет родить других детей. Её не заменит никто. — Мы с Сильвианом мечтали о дочерях, пусть и понимали несбыточность. Курук обещал помочь, Курук сплёл заклинание, что поддерживало меня, пусть оно и несло в себе опасность, а ещё требовало цену. Огромную цену. — Курук что-то говорил и обо мне, но ты же не желаешь тайну открыть. Ты лишь пугаешь и давишь. — Рычать на мать стало привычным. Сопротивляться её заботе — тоже. Я остался один, крохи от в прошлом большой семьи. Глава — не собственным выбором — по праву рождения. Я мать разочаровываю. Но не нужно меня душить — изливая поток, что ранее делился на четверых. Я захлебываюсь от него. — Твой отец сковал вас заклинанием не только лишь для того, чтобы разделить твою силу между вами тремя, как и ношу правления в последующем. Он хотел уберечь тебя от последствий. Ведь выбирая себе пару сердцем, а не разумом, ты обрёк стаю на перемены, которые могут её как усилить, так и навсегда уничтожить. Слетевшее заклинание — уничтожило твоего отца, Дональд. Могло забрать и тебя. И если бы так произошло, то сын Дениса взошёл бы после на трон. Лейла ход переломила, вмешиваясь в твою судьбу. Стив переломил. Его пара своим появлением и тем, что вмешалась в ход истории нашей стаи, убивая шамана. — Кристиан? — Спрашиваю с прищуром. Вампир, что уничтожил шамана, запуская цепочку событий. — И самые главные опасения Курука ожили. Потому что — выбирая сердцем — ты обрёк себя на отсутствие наследника — альфы. У тебя никогда не родится сын, Дон, если ты останешься с Лейлой. А, если учесть, что твои братья отречены и заклеймены, наследников Морин мужского пола не будет и вовсе, а следующее правящее поколение будет у волчицы. Что изменит историю. Изменит всё. А значит, обе девочки в утробе матери лишь потому, что оказались первенцами — не выживут. Ты поглотил брата на двадцать первой неделе, ровно на половине срока моей беременности и это был один из самых болезненных и страшных для меня дней. Но твой отец был рядом, и он был со мной связан, поделившись силой. Ты с ней — нет. Чувствуешь разницу? — Курук мог ошибиться, — хотел бы в это верить. Отчаянно верить. Шаман ведь не мог быть прав в каждом слове, не мог трактовать всё верно, не мог знать наперед вообще всё. Курук мог проебаться, а значит мои дочери появятся на свет. Обе. И будет в порядке их мать. — У тебя есть выбор, милый. И он очень прост — наблюдать, и на всё воля Великой Матери, если Лейла должна остаться жива вместе с детьми — останется. Если нет — будет другая жена, что родит тебе сыновей. Или обезопасить свою пару, дав ей сил справиться с этим испытанием и вырастить дочь, готовую к правлению. Истинная любовь, долгожданная и желанная, идущая с переменами для всех нас и испытаниями на прочность. Или выбор разума вожака, что предпочтёт устоявшиеся традиции и сына, который пойдёт по его стопам после. Придётся лишь пожертвовать сердцем и всю оставшуюся жизнь по потерянной любви скорбеть. — И даже не станешь склонять меня в какую-то из сторон? — Я приму любое твоё решение, — она так спокойна, что я замираю, рассматривая её, понимая, что Лейла для Лоуэлл не имеет даже минимальной ценности. Ресурс для нашей семьи. Так всегда думал и он — мой отец. В этом они очень похожи. Цинично, видя перспективы, а не сердца или души. Их волновала выгода, то как это способно усилить семью, а следовательно и стаю. Укрепить позиции и обезопасить. Чувства? Палка с двумя концами. Чувства — и слабость, и сила. Смотря как ими распорядиться и применить. Разговор с матерью вновь оставляет внутри стылость и серость. Неприглядную правду. Обостряет и без того неутихающее ощущение одиночества. «Правитель на пути своих испытаний — всегда остаётся один» — слова, которые я слышал в свои одиннадцать. «Правитель — существо, у которого два разума и нет сердца» — слова, которые я слышал в двадцать один. Правителю незнакомы ни жалость, ни слабость, ни уязвимости — он их искореняет. Даже если слабостью окажется собственный сын — Сильвиан не искоренил и поплатился, нарушая своё же правило. Отец знал об этом, я уверен. Он мог закрыть мои глаза, чтобы я никогда не учуял предназначенную мне пару, но не должен был связывать с младшими, разделяя мощь правящей крови и уравнивая нас. Относительно уравнивая. Отец сглупил и я думаю, что на смертной одре осознал в полной мере насколько. Жаль лишь, что нам не удалось с ним нормально поговорить, обсудить последствия. Жаль лишь, что он ушёл не успев передать мне больше своей мудрости, уберегая от ошибок, делясь сложными решениями и выбором, что сделал. Жаль лишь, что мне придётся вслепую следовать вперёд, постоянно склоняясь от сердца к разуму и наоборот. Жаль лишь… действительно на мгновение жаль, что Курук погиб и его смерть оказалась больше чем просто потерей шамана стаи — она несла сокрушительные по силе перемены следом. Жаль, что не предотвратить. *** Не хочу видеть Уолта. Чувствовать его запах, разговаривать, глядя глаза в глаза, сталкиваться в очередной раз лбами или выслушивать какие-то хуевы доводы, что он пытается всунуть мне в зубы. Тому, что им сотворено нет оправданий. И плевать, что я первый начал, ткнув в его сердце раскалённую спицу своими отношениями с Сарой. Поступить иначе не могли ни она, ни я, слишком много переменных сошлось, семья давила, сопротивляться было практически нереально. Это дало передышку в бесконечной борьбе за личные границы. Объяснять влюбленному другу, что его пара таким образом пытается защитить — казалось абсурдом. Если бы ко мне с подобным пришли, я бы отправил через порог обратно. Кубарем, блять. Однако, я и Квебекская принцесса — не приступ страсти, не проскочившая искра и не каприз. Я и она — отчаяние. Я и она — друзья лишь по той простой причине, что оказались в прохудившейся лодке вдвоём, понимая последствия, видя их перед своим лицом словно всё происходит наяву. Первенцы. Мне повезло больше — я родился альфой. Ей не повезло совсем, потому что Квебекские никогда не допустят правления волчицы, даже если она останется последней из великого рода. Мне повезло, ведь я мог выбрать себе ту, что будет идти рядом и прикрывать моё плечо. Ей не повезло, ведь с рождения оказалась заклеймена разменной монетой и не будь её мать настолько свирепа, Сару давным-давно выдали бы замуж за любого из вожаков — настоящих или будущих. Я был её спасательным кругом в бушующем море, где волчицу сносило волнами чужих решений, которые она не могла контролировать, не могла и влиять на них. Я был её спасительной шлюпкой, она радовалась нашим первым встречам, пока не увидела Уолти — блядского упрямца, что как только вынюхал её — пропал. И с присущим себе упорством начал таранить. Сара верила, что я стану её спасением. Не старый муж, при котором она аксессуар и утроба, не жестокий наследник, что не знает жалости и не уважает женский пол, не откровенный урод, который быть может и любит, но настолько противен, что хочется сблевать чувствуя его поцелуй. Сара верила… Сара рыдала, крупно дрожа в моих руках, когда осознала в какой западне оказалась в итоге. И плач её становился лишь громче от понимания, что даже не отец — мать — не позволит их союзу произойти и потому она должна быть сильной и показать, что Бушар не помеха планам семьи. Только бы он остался жить, у него родились здоровые сыновья и Уолт забыл о ней как о ночном кошмаре. Я не хочу видеть Уолтера, но я близок с его семьёй и мне не хватает уютных посиделок с мелкими Бушарами, когда они носятся, снося своими телами углы, липнут ко мне и перебивая друг друга хотят рассказать слишком много. За раз. — Ваше величество, — Рейна взяла в привычку склонять голову, официально приветствуя, стоит мне постучать в их дверь. Открывает почти мгновенно, отпихивает сыновей от порога, чтобы позволили мне войти и прикусывает пухлые губы, только бы скрыть улыбку, когда я фыркаю на подобное обращения. Раньше она звала нас неразлучные Ул и До. Сказала, что из нас получился бы неплохой револьвер. Дуло, по крайней мере, уже имеется в наличии. Склоняла наши имена, пока мы ели сушёное мясо, расслабленно о чём-то переговариваясь. В их доме всегда было приветливо и тепло. И Улдон или Долтер не обижало ни меня, ни Уолта, когда она подкалывала, а после уводила детей, давая нам желанное уединение. Рейна особенная, с огромной душой и сердцем, что отдала целиком своим детям. Прилежная, послушная, покорная, ничего не ждущая, ведь прекрасно была осведомлена о том, что любви ей ждать не стоит. Той самой горячей, с многочисленными искрами и всполохами огня. Уолт пообещал ей стабильность и заботу — Уолт обещание выполнил. А меня он обещал не предавать, и я как долбоёб ему верил долгие годы. И не подводил ведь. Не подводил, пока не выпотрошил по итогу. Сука. — Рей… — Выдыхаю, закатывая глаза, захожу в дом, по привычке проходя в их большую столовую, где частенько накрыт стол. Усаживаюсь, не сопротивляясь, когда передо мной вырастает и дымящаяся кружка с домашним компотом и мягкий кусок свежего пирога. — Ты вовремя, — садится напротив, складывает на вышитой салфетки обе руки, смотрит на меня внимательно. — Или ты поджидал, когда Уолтер уйдёт? Можешь теперь спокойно приходить с утра и до позднего вечера — он устроился на лесозаготовки, чтобы не сидеть без дела и подзаработать. — Зачем? — Напрягаюсь, отщипывая кусок от пирога и отправляя в рот. Уолт всегда был при мне. Мы вместе находили источники дохода. Вместе что-то придумывали. Делили добытое тоже на двоих. Не было никаких проблем. Его семья была обеспечена — моя тоже. Мне и обеспечивать теперь толком некого. Мать неприхотлива. Большинство продуктов достаются нам даром. Вещи или топливо — не проблема. Технику при желании можно достать по старым договоренностям отца. Уолт всегда был рядом со мной как запасная пара рук и ещё одна голова. Мы занимались спортом, делами стаи, он стоял выше других и ближе, координируя со мной волков, что охраняли отца и мать — теперь уже меня и мой дом. Только я же блять его отстранил после произошедшего… Луна мне свидетель я не хотел рушить его устоявшийся быт и вгонять его семью в нужду, к которой они не привыкли. Он надеялся на меня — я отшвырнул. И выглядит это уродливо. Пусть уродлив и его поступок. — Дети растут, Дон, — пожимает плечами, сев более расслабленно на стуле. — Им постоянно что-то нужно. Увидят у кого-то какую-то игрушку и начинается коллективный плач. Уолтер их всегда баловал, ты же знаешь. Теперь средств, чтобы баловать значительно меньше. А ещё рядом Квебекская принцесса, из-за которой он сам не свой, ваши разногласия, начинающийся гон… Мы хотели дочь, но сейчас я понимаю, что не время. — Утопая в собственных страстях, забываешь о том, что каждый член стаи тоже живёт. Тоже идёт дальше, несмотря ни на что. Все в движении. Дети растут. Взрослые с этим справляются. Старики всё больше становятся зависимыми и беспомощными. Дома имеют свойство портиться. Урожай может быть хуже из-за ранних морозов. Не у каждого есть возможность заводить домашний скот. Канадский лес богат, всегда есть возможность добыть свежего мяса и разделить его с кем-то другим. Стая никогда не голодала. Но детям нужно более сбалансированно питаться, особенно пока они не принимают форму зверя. А я тупой будущий отец, который не успевает увидеть всё, охватить и решить. Всё вокруг движется — я стою. Увяз по горло в личной драме. — Ты ведь скажешь мне, если вдруг он соберётся куда-то свалить? — Прямо спрашиваю. Вопрос Бушара, ответ на который спровоцировал тот пиздец в моём доме, всё ещё стоит у меня внутри как колокольный звон. «Мне уйти?» — он говорил не о том самом вечере, он имел в виду гораздо больше и речь шла не об отъезде, не только о нём. Придурок готов всё прекратить, дойдя до грани. А я ненавижу его поступок. Но потерять?.. Видеть его в крови, теряющим крохи жизни и выдергивать из лап смерти — неповторимые впечатления. Я всё еще ненавижу его поступок. Но не его. Я не могу его ненавидеть, пусть и льётся потоком изнутри обида и злость. — Не просто на пару дней, а соберёт сейчас побольше сбережений и рванёт. Здесь недавно был Стив, может они о чём-то договориться успели. — Скажу, — просто звучит. Всего пара букв и смысл понятен, но я застываю на месте. Аппетита нет. Я привык в последнее время есть потому что надо, а не действительно хочу. Пирог вкусный, Рейна чудесная хозяйка — я отвратительный гость. — Если ты расскажешь, что на самом деле случилось в твоём доме после ужина. Уолт упрямо молчит, молчать и будет, всё, что касается тебя, твоих/ваших секретов и прочего — спрашивать бесполезно. Задавать вопросы твоей жене… — слабая улыбка и короткая пауза следом. — Или Лоуэлл… Мне больше не у кого спросить. — А я не могу рассказать, даже если бы хотел. И тому несколько причин: подобное как клеймо навсегда прилипнет к нему. Даже если Рейна не скажет никогда и никому, тот факт, что она будет смотреть на него и видеть альфу, готового покончить собой — полный пиздец. Не отмыться. Нас воспитывают с установкой, что это самое худшее из проявлений слабости. Даже те, кто навсегда теряют свою пару, закапывая в землю — не позволяют себе подобного. Это грех. Великая Мать от суицидников отворачивается. Для неё это слабость духа, что намного хуже слабости сердца перед кем-то другим. Мой отец, будь он жив, изгнал бы Бушара, едва до него дошла бы информация о том, что в его коммуне есть «дефектный слабак», который порочит честь великой стаи. И вида. Волки не убивают себя. Волки до конца борются. И с другими, и с самими собой. Рассказать я не могу ещё и потому, что это очевидно её очень испугает и расстроит. А далее последуют выяснения, за Уолтом будет постоянное наблюдение, навязчивое и душащее. А ещё вряд ли в этом доме мне будут по-прежнему рады, ведь это я довёл их главу семьи до подобного состояния. Причин молчать много. И я молчу. Пусть о случившемся знаю не только я. И не одна лишь Лейла. Рядом была Сара, которую колотило от ужаса. И мать, что направила потоки энергии и помогла его вернуть. Расширять круг посвящённых — отвратительная идея. И неважно, что поступать так с Рейной нечестно. — Мы повздорили, — преуменьшение. Откровенная ложь. Лгать я очень давно научился. Искусно. Пришлось. — В пылу ссоры я его порезал. Не специально, но довольно сильно. Когда он пришёл в норму — вернулся домой. Ничего нового, Рей. Подобное уже случалось раньше. — Только не с тобой, Дон, — умная волчица, пусть и не выпытывает. — С тобой он так не сталкивался никогда раньше. Стоя на твоей стороне? Да. Страдая от твоей руки?.. — Мне жаль. — Не жаль, — покачивает в отрицании головой. Перебирает пальцами салфетку, опуская взгляд. А я вижу тень, что налегла на её лицо. — Вы боретесь друг с другом из-за волчицы, которая принадлежит тебе. Я поняла бы это, не стань она твоей женой и не носи твоих детей. Но какой в этом смысл теперь? — Хмурится, всматриваясь в мои глаза, а я с трудом проглатываю ком в горле. Со стороны всё вероятно так и выглядит. Слишком просто и без особых заморочек. Лейла официально моя. Нет смысла в ревности или соперничестве. А мы сталкиваемся. И если Рейна в курсе первопричины, в курсе моя мать и семья Томпсон. Больше не знает никто. И это выглядит странно, ведь мы были близки с малолетства, а теперь ведём почти смертельный бой. — Совсем не ревнуешь? — Её спокойствие поражает. — Разве что немного, — показывает крошечное расстояние между пальцев. — И не к твоей жене. Это была бессмысленная интрижка, очевидно со старта, что временная. Я люблю его как отца своих детей и того, кто пообещал дать мне стабильность и защиту — выполнил это. Он любит меня как мать детей, я пообещала родить ему их и принести уют в дом — выполнила это. Наш брак — взрослый, осознанный подход. Он никогда не повышал на меня голос, всегда был уважителен, внимателен и заботлив. Меня всё устраивает. Когда рядом нет Квебекской принцессы, что метает в меня взгляды-ножи. — Она его пара, — вздыхаю, откинувшись на спинку, складывая руки на груди. Всё кажется просто неразрешимым. Уолт упрямо строил что-то своё на руинах внутри. Он хотел семью, всегда мечтал о том, чтобы в его доме никогда не стихал детский смех. И если кто-то издевался бы называя заоблачные цифры, просто поржать, не более. Бушар всерьёз говорил, что если Великая Мать наградит его десятью сыновьями, он будет лишь счастлив. Его не пугали трудности. Ну, а ответственности у придурка с избытком. И за себя, и за других. Идеальный фасад с глубокими трещинами внутри. Я скучаю. Злюсь на него. Раздражаюсь. Но не прекращаю думать ни на миг. У меня словно отобрали конечность. Постоянно хочется по привычке окликнуть, вывалить каждую мысль, зная, что даже абсолютно абсурдные решения, он будет на полном серьёзе со мной обсуждать. Я без него разучился и жить, и думать, и действовать. Он давно стал неотъемлемой частью не просто моей семьи — меня. А я как идиот отрываю с мясом. Проблески надежды, я думал ты отныне потерян для этого мира трезвомыслящих индивидуумов. Твоя поддержка бесценна. Ещё бы волчицу подстать нашёл, а не подбирал случайно под ногами застрявшее. Раз твоя мать говорит, что Томпсон может не пережить трансформацию, может всё разрешится само собой. Она теперь Морин. Не для меня. Обида тебя отравила. — Надеюсь в её буйную голову не придет мысль навредить мне или детям? Никто не собирается волочиться за их отцом и удерживать за ноги, если он от нас уйдёт. Но трогать мальчиков… — Она не станет, Рейна. И я не позволю ничему с вами произойти. — Если и есть то, в чём я уверен на всю сотню процентов, то в прозвучавшем. Каким бы сильным ни был мой конфликт с Уолтом, его семью я в обиду не дам. Исключено. — Теряешь аппетит? — Указывает взглядом на мою почти полную тарелку. Пирог пахнет прекрасно, но не лезет в глотку. Мысли атакуют. — Вместе со сном. — И это у тебя ещё не родились волчата, — улыбается. Мягкая, комфортная, идеальная — сказали бы многие. Только природа наша сурова, стоит лишь встретить пару и даже самая лучшая волчица становится недостаточной. Что произошло и у Бушара. К сожалению. Хотя со стороны никто никогда не поймёт, что у хозяина семьи червоточина внутри размером с галактику. И у червоточины зелёные глаза и норовистый характер принцессы. — Как ощущения, будущий отец? Имена уже придумали с Лейлой? Стандартные вопросы, а у меня ком в горле. Имена? Мы не разговариваем даже об обыденных вещах, а если и начинается диалог — сталкиваемся словно в последний раз. Она пытается, я вижу. Но слишком живо внутри ощущение чужого запаха на её коже. Слишком громко во мне её голос звучит. Слишком невыносимо от картин, что воскресают в голове, где подо мной она рыдает от отчаяния — и сладко стонет под братом моим. Выжгло на внутренней стороне век. Мне больно, и я обижаю в ответ. Пора прекратить, умом это легко понять — не объяснить сердцу. И это нечестно по отношению к девочкам. Нечестно по отношению к их матери. Но неразрешимо, как бы я ни пытался это переломить. Ещё и альфа не помощник, а наоборот против Лейлы накручивает. Потому имена?.. Невозможная роскошь. Да и имеет ли значение, главное, чтобы они были в порядке. — Ты задаешь очень сложные вопросы, — увиливаю от ответа. Потому что я не чувствую себя ни вожаком, ни главой семьи, ни мужем, ни тем более будущим отцом. Я чувствую себя смертельно уставшим и потерявшим едва ли не всё. Проблесков не видно, всё кажется затянуло беспроглядно чёрным. Обвинить бы себя в пессимизме, но происходящее — вполне реальное положение вещей. И я блять не справляюсь. И поддержки нет — сплошное давление и чужие ожидания. Кто-то, наверное, думает, что быть вожаком — чувствовать безусловную власть, купаться в преклонении и раздавать приказы. Может показаться, что вожак лишь управляет, собирает по верхам сливки, толком не шевелится. Однажды показав, что достоин — всю оставшуюся жизнь прозябает. И временами так и выглядит со стороны. Вожак — тот, кто наслаждается тем, что имеет, а имеет он больше остальных. Кому-то может показаться, что вожак тот, кому все без исключений должны. Но реальность раскрывает иные стороны — это вожак не просто должен, обязан всем одновременно. Защита, ответственность, развитие стаи, перспективы, задел на будущее, урегулирование множества организационных вопросов. — На которые очень простые ответы, Дон. — И она права. Вся сложность как раз в простоте происходящего. Всё очень банально и почти стандартно. Безответная любовь, стечение обстоятельств, неожиданная беременность, измена, вынужденный брак, непримиримые разногласия и обида от предательства. Как итог — хуёво всем. Не мы первые. Не мы последние оказались заложниками проклятого уравнения. Судьба это или мы совершили ряд непоправимых ошибок? Не хочу искать ответ. Не хочу искать виноватых. Очевидно, что виноваты все. Не хочу об этом снова думать. Не могу не делать этого. — Ты рад? Кажется, именно этого ты и хотел? Лейла, семья, дети. Очень удачно и быстро. Многие пробуют годами. У вас красивый большой дом, у тебя прочное положение в стае, несмотря на ряд трудностей. Только глаза потухшие, а должны гореть, — проницательная волчица — благо, когда ты желаешь внутрь её впустить. Наказание, когда хочется скрыть как тебя пиздит со всей дури, все внутренности в ушибах, а сердце и вовсе давно в ауте. И что я могу здесь ответить? Нет, я не рад. Я не так хотел. Я вообще запрещал себе хотеть, когда дело касалось Лейлы. Жить мечтами, позволять иллюзии управлять мыслями, фантазировать о совместном будущем — роковая ошибка и я слишком боялся её совершить. В итоге сделал ещё хуже. Какое же блядство, Великая Мать. — Всё сложно, Рей, — выдыхаю. Зато честно. — Ладно, не буду отрывать тебя от дел, хорошо поболтали. За это прости, не смог, — указываю пальцем на практически целый кусок пирога. Прощаюсь с пацанами, что отказываются меня отпускать, но им приходится. Выхожу из дома и чувствую себя омерзительно. Я будто сраный вор. Не волк — крыса. Украдкой выведываться, что-то там спрашивать, держать руку на пульсе, но не напрямую — окольными путями — такая глупость. Только говорить лицом к лицу не выходит. Переломать себя к херам не выходит. Сбежать бы, побыть где-то вдали от всех, дать себе передышку, сменить обстановку. Но у меня нет подобной роскоши. За мной стая. Я нужен здесь. Особенно с учетом того, что Квебекские наблюдают, а у границы снова активничают одиночки. Канадский лес — лакомый кусок. Есть те, кто хотели бы получить своё. Отобрать чужое. Территория всегда была предметом множества споров, порой и кровопролитных боёв. У отца получалось долгое время удерживать всё под контролем, не без проблем, тем не менее, правление Сильвиана ознаменовано одним из самых мирных на памяти коммуны. Мне бы хотелось его в этом превзойти. Очередной день проскальзывает словно тень мимо. Порой кажется, что каждая минута длится целую вечность, когда не выходит уснуть, в голове беспокойный рой, а в душе воет ветер. Порой кажется, что всё застыло в ожидании вместе со мной. Не полноценное затишье перед бурей, но я ощущаю этот гнёт. Низкий гул, как предупреждение, что нельзя ни на секунду расслабляться. Шёпот. Взгляды. Каждый поступок, движение, решение — оценивается. Моя жизнь и без того всегда была предметом обсуждения. С раннего детства каждую мелочь обсасывали будто леденец. Ведь это же сыновья вожака, это же его дом, его быт, его жена. Отец наслаждался вниманием. Отец купался в этом, считая благом. Меня раньше это напрягало значительно меньше. Ведь я был наследником, но никак не тем, кто стоит во главе. Раньше, если бы я оступился — меня бы осудили, сплетничали и бросали укоризненные взгляды, но это не подорвало бы мой авторитет как будущего правителя. Пока ты не у руля — многое спускается, на многое же закрывают глаза. Молодость же. Будет что вспомнить. Кто не чудил? А когда всё в мгновение ока меняется, под общую панику и откровенный ужас от подобных насильственных перемен — у людей нет уверенности, и нет доверия — даже мелочь может стать решающей и сподвигнуть их поднять бунт, чтобы поставить во главе того, кто успокоит и обезопасит. Я устал. И усталость копится с каждым часом всё больше. Я устал не физически, тело как было так и остаётся выносливым. Самодисциплина в этом плане отличная помощница. Я устал душой. А сердце и вовсе изодрано в клочья. И думать о стае, укреплять свои позиции, внушать доверие и вселять в других уверенность не получается, пока у самого внутри руины. И нихуя не решается. Я лишь усугубляю. И не понимаю, что с этим мать его делать. Ещё и чёртов гон. Очередной день проскальзывает. Идти домой — та ещё пытка. Дом пахнет ей. Дом пахнет так вкусно и ярко, что у меня закатываются глаза под веками. Это невыносимо. Дышать ей. Видеть её. Знать, что совсем рядом. Улавливать сердцебиения детей. Слышать, как она что-то бормочет, пока вяжет для дочерей вещи, слушая в наушниках музыку и не замечая чужое внимание. Это полный пиздец — любоваться украдкой. Уговаривать себя прекратить испытывать, расслабиться, попробовать. Я извёл себя. Хуже уже некуда. Край. И не выговориться. Не выкричать боль. А терзать невинные деревья — срывая с них кору — надоело. Да и пропадать круглые сутки в лесу — попахивает диагнозом. Благо Лейла не провоцирует лишний раз, порой засыпает в комнате, что подготавливает для девочек, по первости этим меня нервируя — теперь лишь просыпается нежность, когда поднимаю её хрупкое тело и несу в нашу постель. Мне нравится касаться, нравится вдыхать с волос, чувствовать в своих руках, нравится нависать над ней, рассматривать в полумраке комнаты. Я от неё без ума. Не видел никого красивее, наблюдая как расцветала её красота, сдыхая вдали, глядя как на нечто абсолютно идеальное. Она даже не представляет, насколько восхитительна в моих глазах. Насколько желанна. Она даже не догадывается как глубока бездна одержимости. Я так давно на неё подсел, что уже и не помню себя без этих отравляющих меня чувств. Лейла — дурман. Пьянящая, сладкая, влекущая. Лейла — огонь. Протестующая, сопротивляющаяся, строптивая и гордая. Лейла — страсть. Горячая, соблазняющая каждым своим дюймом, порочная. С этими её пухлыми губами, что стали ещё выразительнее. Она вся словно наливная. Как сочные спелые фрукты. И пахнет слаще. Пахнет мучительно прекрасно. Пахнет как моя слабость. Я брежу ей. Неизлечимо, хронически болен много лет. Но насладиться фактом обладания, даже формального, не выходит. Не удаётся пересечь барьер. Это злит, происходящее в целом сильно разочаровывает. Только как блять забыть её под ним?.. И вот снова она в комнате детей. Снова не в постели. Снова испытание для моей выдержки — держать в руках, дышать и покрываться мурашками. Снова укладывать, нависая пусть и мимолётно и чувствуя, как волной прокатывается удовольствие от одной лишь мысли, что я могу быть с ней не просто украдкой геройствуя, а придя к ней, потому что ждёт. Потому что хочет. Потому что жаждет, чтобы я прикоснулся. Потому что ей это тоже нужно. Также сильно, как и мне. Девочка округлилась. Свободная рубашка скрывает от меня то как меняется её фигура, и когда я аккуратно приподнимаю ткань, чтобы прикоснуться к животу, поприветствовать детей, вижу что живот с каждым днём всё больше выступает. Упругий как небольшой мяч. Заставляет пирсинг в пупке выпирать сильнее. А я завороженно провожу ладонями по горячей коже и побеждённо склоняюсь. Я не могу быть ни вдали, ни рядом. Мучительно в равной степени. Это просто невозможно терпеть. Я борюсь с ней, зачем-то упрямо борюсь, понимая, что всё равно проиграю эту странную ненужную войну. И сожрётся обида. Гордость склонит голову. Я приму её, в любом случае, вопреки всему… приму. Как бы ни возмущался альфа. Как бы ни выгибало от противоречий. И не отдам её. Как отдать ту, что для меня целая жизнь? Мечта моя. Сбылась. Совершенно не так как я ожидал. — Мои волчицы, — на грани слышимости роняю в гладкую кожу её живота. Прикасаюсь невесомо губами. Прикрываю глаза и просто дышу. Я бы всё отдал, чтобы просто лечь рядом и прижать к себе, вжать в своё тело, прекратить себя сдерживать. Я бы всё отдал, чтобы вычистить чёртову голову, опустошить, перечеркнуть прошлое и начать в настоящем, ради будущего жить. Я бы всё отдал, чтобы оказаться в колыбели её ног, упиваться удовольствием Лейлы, пить с пухлых губ тихие просьбы, ласкать и нежить. Я бы всё отдал… Никто не берёт. Великая Мать лишь наблюдает, выставив нас шахматными фигурками на доске. Великую Мать, вероятно, происходящее забавляет. Мне не до смеха. — Твои, — тихий шёпот заставляет вздрогнуть и поднять голову. Показалось или нет, но я слышал Лейлу. Пусть её дыхание и всё такое же глубокое и ровное. А веки опущены. Сквозь сон услышала? Почувствовала меня? Веду плечом, мурашки бегут будто ошалевшие по коже. Особенно когда приближаюсь к её лицу, но у неё даже не дрожат ресницы. Расслаблена. Мягкая. Когда спит совсем хрупкой и уязвимой кажется. И черты тонкие, аккуратные, идеальные. Я бы выгладил пальцами каждый дюйм. Я бы проследил губами. Нужно просто хорошенько потрахаться, благо много волчиц, что согласны скрасить время гона. Вместо того, чтобы волочиться за второсортной. Она — наша пара. Мы связаны клятвой. Я не хочу другую. Пару тройку недель назад тебе было всё равно на это обстоятельство. Давай договоримся с тобой здесь и сейчас, Дональд. Мне плевать на неё. После того, что она сделала — я вычеркиваю Лейлу из своего сердца. Это непростительно. Ты — человек — тебе строптивая баба, вместе с её капризами и косяками. Мне — гамма. Жаль лишь, что мою покорную волчицу, мне придётся ждать ещё не один месяц. Но я терпелив. А она прекрасна. Не в пример её человеческой сути, что вызывает у меня лишь отвращение. Даже не станешь пробовать? Она мне омерзительна. Хочешь её? Бери. А гамма будет моей. Прекрати оскорблять Лейлу, в таком случае. И мы договорились. Ладно, но ты пожалеешь, что всё же решил остаться с ней. *** Чёртов гон. Мать его, удавка на моей шее, хоть вообще не возвращайся в дом. Её запах сводит с ума, манит к себе как неопылённый цветок, а я не пчела, но так и тянет к ней — надышаться, утонуть лицом, влипнуть. Спать не получалось рядом, приходилось буквально заставлять себя ложиться в постель — потому что обещал. Сейчас это невыносимым стало. Я и раньше убегал раньше, чем она проснётся. Сейчас вскакиваю спустя несколько часов, наэлектризованный словно провод и иду в ледяной душ, чтобы отрезвели поплывшие мозги. Но от неё нет спасения. Великая Мать, я с ума сойду. Я уже схожу. Свихнусь к херам. Её запах стоит в носу, сладкий, тёплый, мягкий, вкусный, до чего же вкусный, ни одна волчица в моей жизни не пахла так. У меня дрожит в глотке, и слюна скапливается. Нервы на пределе. Тело вибрирует, горит, жжётся кровь в венах. Близость пары — пытка. Она вся — пытка. И как пережить эти недели — ума не приложу. Я не переживу их похоже. Тупо не смогу. Целая коммуна прекраснейших молодых волчиц. Безотказных. Горячих. Готовы для своего вожака. Не хватало, чтобы против меня пошёл ещё и мой волк. Я против тебя никогда не пойду. Из-за бабы так точно. Альфа грубый. Альфа на взводе. Гон у обоих, логично. Но он закрыт и в полном отрицании, отвернулся от Лейлы и отказывается на неё даже минимально реагировать. Не отказываюсь я. Меня и выгибает, словно кожу окропили расплавленным серебром, а в горло затолкали цветков аконита. Без неё не просто невыносимо. Без неё больно. И ледяная вода не помогает, когда стоя под упругими струями, прекрасно знаешь, что за тонкой стеной — ударь кулаком и проделаешь дыру — на постели лежит она. В длинной рубашке, под которой короткий спортивный топ и облегающие её мягкие бедра шорты. Она лежит ароматная, тёплая, сладкая как созревшие лесные ягоды. А у меня скапливается во рту слюна. Твою мать… Я пытаюсь дышать. Я пытаюсь отвлечься. Я пытаюсь быть. Даже не быть — существовать. Соскребая остатки выдержки, считанные крохи, чтобы убраться подальше и пока не вымотаю себя упражнениями, охотой, чем блять угодно, не вернусь. День или два, может несколько суток или неделю. Я лучше в лесу поселюсь, чем буду лежать в одной с ней постели. Это садизм и мазохизм одновременно. Гон и без того было тяжело переносить — сейчас какой-то пиздец. Накатывает так резко, буквально стискивает глотку, что я едва в силах дышать вообще. И она же спала. Когда я вставал — Лейла спокойно сопела на своей половине кровати, но, когда выхожу из душа — встречаю внимательный взгляд и понимаю — мне пиздец. Всё с минуты на минуту полетит в пропасть. И не спасёт то, что на мне и футболка, и штаны. Не спасёт, что она беременна. Не спасёт то, что между нами недосказанность, километры возведённых стен и высокий забор с колючей проволокой. Не спасёт от срыва ничего. Я тупо взорвусь сейчас, просто нахуй лопну, она встаёт с постели и вид её длинных обнаженных ног — удар под дых. Как стекают волосы с плеча за спину крупными локонами. Сонная, растрёпанная, губы свои сладкие облизывает, рубашка с одного плеча успела сползти и оголить его. И эта томность, эта сдержанная сексуальность, её естественность… и ставший словно разогретый на солнце запах, что с каждым её движение гуще доносится до меня. Мне пиздец. Мне такой пиздец. Полный. — Ты в порядке? — Зачем ты спрашиваешь?.. Просто зачем? По мне ведь видно какие лихорадочные глаза, пересыхающие губы, горчащий запах. Ты же чувствуешь, ты меня чувствуешь, пусть и связаны мы не то, чтобы плотно. Для галочки. Чувствуешь, вижу, как вдыхаешь. Зачем тогда задавать этот сраный вопрос, Лейла? — В полном, — я думаю одно — слетает с языка другое. Отчета мыслям нет. Словам — тоже. Автопилот. Не подходи. Ради всех святых, что имеют для нас авторитет, просто держись от меня подальше. Она ничего страшного не делает, а у меня ощущение, что я загнан в угол, из которого нет хода. Перекрыты пути к отступлению. И каждый её шаг ускоряет моё сердцебиение. Не подходи. Не делай хуже. Не усугубляй, блять. Просто не надо. И без того больно, тупо больно. Она в моих глазах сейчас неземная. Всегда была особенной, исключительной, самой красивой и желанной. Теперь вознеслась к лику личных божеств. Начинает мерещиться, что кожа её слегка сияет. То, что золотом отливают глаза — не морок. И вправду обостряется, когда ведёт носом. Отзывается. Чувствует. Великая Мать, чувствует меня. А мне дурно. Не подходи. Ну что ты делаешь, глупая? Пробуди гордость. Вспомни об обиде, фыркни и свали. В комнату к детям, на кухню, куда угодно — только дай мне уйти отсюда. Зачем так близко?.. — У тебя гон… — голос тише и ниже. Рокочущие нотки, словно каждое слово вибрирует на её языке. Смотрит, словно видит впервые. Внимательная, сосредоточенная, плавная какая-то, словно тягучая как фруктовая мякоть. Мёд… Она как утонувшие в молоке соты. Блять. Не подходи. Мне хочется вопить в голос, но я не могу даже захрипеть. Я не могу проронить ни слова, меня словно разразил в макушку гром — стою как придурок и тупо смотрю на неё. Как оказывается четко напротив. Близко, ближе, чем стоило бы, дальше, чем мне бы хотелось. Тянется. Проворные, хрупкие, тонкие пальцы касаются моей шеи. А у меня ощущение, что у неё на подушечках крошечные иголки, что колют рецепторы, иначе какого черта настолько болезненные мурашки по телу растекаются. Меня всего едва ли не судорогой сводит от этого контакта. Я забываю как дышать. — Не надо, — выдавливаю с силой. В глотке першит. Её запах давит и душит. В груди горит. В теле пылает. Возбуждение обрушивается потоками магмы. Меня словно решили выкупать в геене огненной. Утопить в ней. — Почему? — Ближе. Опаснее. Встаёт на носочки. Нос к носу, а я вижу её длинные дрожащие ресницы и исчезаю нахуй. В касании губ. Мягком. Первом. Пробном. От сильной руки, что на затылке оказывается, не позволяя уйти, лишая возможности отстраниться, не увернуться. Целует. Влажно языком по кромке скользит, ласкается и просит впустить, оказываясь ближе, а меня ведёт от ощущения ее горячего гибкого тела. Я чувствую её и это невыносимо. Я хочу её до истошного крика, словно меня сжигают живьём. Это такой пиздец, что нет подходящего слова описать степень накала и невозможности происходящего. Целует. Великая Мать, Лейла сама целует. Вопреки всему, что творилось в последнее время. Целует. После того как Уолт истекал кровью, а мы не смогли даже нормально поговорить. Целует. Руками шею мою сжимая, юрким, горячим, клеймящим языком лижет мои губы. — Пусти, — шепчет, просит, пока у меня сама суть дрожит, я как придурок руки по швам держу, не касаюсь. — Пусти, — полустоном, умоляя, убивая. — Прекрати изводить себя, — выдыхает глаза в глаза. Футболку с меня сдёргивает одним движением, снова за затылок притягивает. Я целовал её всего лишь дважды. В Суринаме в тропическом лесу, где сорвался и натворил того, чего не стоило. И перед тем как поставить метку, когда она меня взбесила своим протестом, кольцом и всем остальным. Оба раза были похожи на схватку. Борьба — не ласка. С кровью и болью. Не поцелуй — наказание. Сейчас всё иначе. Я чувствую её голод. Как жарко дышит, надавливает языком и проникает в мой рот — у меня нет сил сопротивляться. И первое такое долгожданное соприкосновение — выдавливает из моих лёгких весь воздух. Она и вправду пиздец насколько сладкая. Громко дышит, прогибается, вжимается всем телом. Трётся губами об мои губы, пока я не перехватываю контроль и не затыкаю собой, заставляя шире раскрыть рот. Рукой в её волосы, склоняя голову набок. Глубже. Мокро. Жадно. Чувствуя, как дрожит, чувствуя, как рубашку себе расстёгивает, чувствуя, как стонет в поцелуе, царапает мне шею и плечи, ногу на бедро мне закидывает, вжимается, отирается, провоцирует. Я бы сорвался будь и не в гоне, когда так откровенно и на грани, нет варианта просто уйти. Я бы сорвался в любом случае, этим себя и оправдываю. Когда отстраняется, сверкая тёмными глазами, зрачок застилает радужку, её возбуждение першит в глотке. Я знаю, что она мокрая. Что течёт и хочет. Я чувствую. Лейла… Моя девочка — испытание. Изорвала всю душу. Изуродовала меня всего, переломала по хребтине, давно раскурочила всю грудину. Моя девочка — пытка. Девочка — бесконечная борьба. Гладит по торсу, требовательной лаской к поясу штанов скользит, оттягивает пальцем, на реакцию смотрит. Что увидеть пытается — не понимаю. Но когда касается моей шеи губами, когда начинает поцелуями по торсу спускаться — меня натурально колотить начинает. Лейла. Моя девочка — искушение. Сексуальнее неё нет. Она заводит меня одним лишь фактом своего существования. А когда вот так смотрит, мерцая золотистыми искрами на дне тёмных глаз, сквозь длинные смоляные ресницы, слегка спутавшиеся… Облизывает свои пухлые губы, что поблёскивают от слюны. Обеими руками спускает мои спортивные штаны. Гладит по животу с нажимом. Взгляд не отводит, даже когда член выпутавшись из ткани задевает её щеку, пружиня. Потирается об него, собирает рукой свои волосы, отбрасывая их за спину. И поворачивает лицо к члену, раскрыв свои ахуенные губы, обхватывает посередине ствол, вот так боком проскользив по нему лаской. Целует рядом с головкой, ловит кончиком языка прозрачную каплю и без лишних игр обхватывает тугим кольцом, сжимает губами, вбирает глубже. Поднимает на меня свои невозможные глаза. И я блять заканчиваюсь в моменте. Я не представлял её перед собой на коленях. Запрещал. Я не представлял её с моим членом во рту. Табу. Я не представлял её настолько жадно ласкающей. Потому что не смог бы выкорчевать эту картинку из задворок сознания. Оно бы стояло внутри моей головы. Всегда. И я правильно делал. Потому что реальность стопроцентно переплюнула бы даже самые смелые фантазии. Я не знал, что она умеет так неистово сосать. Словно голодала без меня. Словно её и правда вставляет мой вкус. Словно ей действительно хорошо. Ей нужно. Я не знал, что она может так глубоко вбирать, заглатывая до самого узла, гладить и стонать, проходясь рокотом как лаской по члену, сглатывать и взаимно дрожать, сводя этим с ума. С такой самоотдачей. Так старательно, страстно, самозабвенно целовать вены в моём паху, лизать и обсасывать узел, а после снова работать ртом в чётком, безумном ритме. И смотреть. Смотреть всегда. Смотреть снизу со смесью покорности и порочности. Возбуждающе, властно, требовательно. Она стоит передо мной на коленях, но я в её руках. Она мной управляет. Если бы она ещё только перед тобой стояла так. Альфа… Очень невовремя вставляет свои пять копеек, особенно если учесть, что мне всего мгновение нужно, чтобы кончить. Член каменеет. Я чувствую влажный жар горячего рта. Чувствую, как изгибается язык. Как сорвано дышит, ласкает губами, скользит влажными от слюны пальцами по стволу. Видит, что я близок, ускоряется, жаждет довести меня до оргазма. Не эгоистична, даёт, прежде чем получить. Даёт, да. С этим у неё проблем нет. Отлично давала твоему же другу. Перестань. Ты просил не оскорблять её. Я не оскорбляю. А от правды не уйдёшь. Член настолько чувствительный, что кажется сейчас произойдёт взрыв. И когда она проходится в очередной раз языком по кругу под головкой, по крайне чувствительному месту — не выдерживаю. Выплёскиваюсь густо, обильно, на её язык и губы. Глядя как не останавливается, сосёт, вылизывает, до капли собирает. Надеюсь, что не сравнивает какой ты на вкус. Может ты более горький, чем Уолт? Его она также вычистила языком? Я понимаю, почему он это делает. Я осознаю. Только с накатившим оргазмом — накатывают картинки увиденного и меня разрывает на части. Остро. И так больно, словно с разгона хлёсткими отрезвляющими пощёчинами. Её рот умелый. Старательный. Хороший, просто отличный рот. Тренированный и ревность так ядовито накрывает, что я начинаю её в моменте просто ненавидеть. Это пропитывает меня. Вместе с обидой и презрением альфы. — Перед ним ты также на коленях стояла? Также вычистила своим умелым, тренированным языком? — Хрипло, жёстко, зло. Зря, наверное. Но слов не вернёшь. Встаёт, хмурится, вытирает пальцами несколько капель с губ. Смотрит, не веря, что подобное услышала. Удивлена. Рассматривает моё лицо, будто только увидела. Отводит взгляд, не отходит даже — отшатывается. А я вижу, как у неё начинают пальцы дрожать. Но меня затапливает одновременно настолько полярными, отравляющими, с трудом перевариваемыми эмоциями, что я не понимаю мне жаль, или мне — как и альфе — почти хорошо, от того, что смог причинить ей боль. Чтобы она почувствовала каково было мне. Чтобы ощутила этот пиздец, который развернулся в груди смертоносным цветком от звуков её искренних стонов. И не для меня. Подо мной рыдала. Под ним скулила и молила «ещё». Перед ним вот так же стояла и ела его член. Ей всё равно кто, будь в этом уверен. Когда суке нужно пожрать спермы, она её найдет. И в доме сидит, потому что с волчатами. Иначе бы несмотря на то, что пара, что связана и с меткой, прыгнула бы на другого. Ревность затмевает всё. В таком состоянии, когда гормональный бум уничтожает мозг, а здравый смысл тонет в требовательной нужде — всё выкручивается на максимум. Меня топит в очередном приступе немой ярости, а в голове калейдоскопом они. Лейла и Уолт. Уолт и Лейла. Чёртов брат и чёртова возлюбленная. Всегда не моя. Вечная мучительница. Садистка моего сердца. Истязательница души. И вправду наказание, тогда это вырвалось устами альфы, его слова сорвались с языка, в приступе беспомощной злости. Но не согласиться с ним в данный момент нельзя. И вправду наказание. Она изведёт меня. Уничтожит окончательно. Прикончит, потому что никогда не будет принадлежать, как бы ни привязывал, как бы ни любил и ни желал. Девочка — катастрофа. Девочка — апокалипсис. Девочка — смерть от удушья, потому что без неё уже даже дышать не получается. Ненавижу её за это. Блять, альфа…